— Боже мой! Вы задаете самые трудные вопросы. Почему я остаюсь? Отчасти оттого, что игнорировать кино в наш век — все равно что быть писателем и игнорировать печатную машину. Я не верю в искусство для немногих избранных знатоков, я не верю в возможности чистого искусства, и, исходя из этого, я не верю в возможности чего-нибудь "чистого". Что привлекает меня в кино — это немедленное воздействие на огромное количество людей, которого можно достичь через экран. Ну, а что касается других поводов, то когда я узнаю, что они известны…
Это была самая максимальная откровенность, которую он допускал. Такой ответ не удовлетворял Александра. Ему нужно было знать, как к нему, Александру, относится каждый человек, а Стефан был с ним всегда любезен, но он не может с уверенностью определить, как к нему относится Стефан: хорошо? Или рассматривает его как одного из "проституток и воров". Статьи, которые Стефан собирался писать, приехав в Голливуд, так никогда и не были написаны.
— Я оставался здесь слишком долго, — говорил он Александру. — Репортер обязан идти вниз, в глубину, это его профессиональный риск, так как он должен подняться и сказать, что он видел. Но если он остается внизу слишком долго, он может потерять надежду снова подняться и сказать, что видел.
Солнце, проникающее через венецианские жалюзи, разбивалось о стеклянную крышку полукруглого письменного стола Льюиса Шолта, ослепляя Джанет Деррингер. Она отвернулась, и Шолт отрегулировал жалюзи, затенив комнату, чтобы панели из красного дерева в его кабинете чуть потемнели и обстановка стала более комфортабельной.
— Слушайте, бэби, — сказал он и снова сел, — я сейчас говорю с вами не как ваш агент, а, скорее, как друг.
— Да, Льюис.
— Уверен, что вы решили разорвать контракт. Нет такого контракта, который нельзя было бы разорвать. Если вы хотите стать стенографисткой в Нью-Йорке, если таково ваше стремление, я скажу вам — разорвите контракт. Пусть Вилли подаст в суд. Но только в случае, если вы хотите стать стенографисткой. Стенографистка в Нью-Йорке — это значит тридцать баксов в неделю от силы, а вы даже не умеете печатать на машинке. Послушайте, я не собираюсь вмешиваться в вашу личную жизнь, но чем она плоха? Я смотрю на вас и вижу прекрасную девушку, хорошо одетую, с собственным автомобилем и бриллиантовым кольцом на пальце. Это что, плохо?
— Я только хотела узнать, составлен ли контракт по всем правилам.
— Что касается деловой стороны, он составлен по всем правилам. Осталось еще четыре года. Если вы его разорвете, вас не убьют, конечно, но никто в Голливуде не даст вам работы. Девушка, разрывающая контракт, — пария. Это разумно. Компания должна защищать свои интересы.
— Вы не можете внести в контракт изменения? Так, чтобы я могла работать на стороне. За прошедшие четыре года я, может быть, и проработала-то всего четыре недели.
— Вам придется заплатить.
— Мне хочется работать, Льюис.
— Слушайте, бэби, мы ведем такие разговоры регулярно, как часы, раз в три месяца, правильно? Вы знаете Вилли. Вы с Вилли чуточку ближе, чем я. Он не хочет, чтобы вы работали на стороне.
— Что же для него может показаться обидным, если я соглашусь на работу певицы? Как это может повредить моей карьере или студии?
— Вы спрашиваете меня?
— Вы мой агент. Вы содействовали, чтобы я получила этот контракт.
— Слушайте, бэби, я составил контракт между вами и "Сейерман-Интернешнл", а каковы ваши отношения с ними, меня это не касается. Я не спрашиваю и не хочу знать.
— Хорошо, Льюис, простите, я отняла у вас время.
— Бэби, вы знаете, для чего я здесь. В любое время. Вы чудесно выглядите. Вы шикарно одеты. — Он вышел из-за письменного стола, его манеры были почти родительскими по отношению к ней, хотя он ненамного был старше нее. Они все становились надутыми, когда достигали успеха, даже те, которые были худые. У Льюиса Шолта было пока худое лицо, только на талии образовались лишние складки жира, указывавшие на его успех. — Слушайте, — сказал он, обнимая ее рукой за плечи, — один день вы можете подарить мне, на один день вы можете перестать быть "миссис Вилли Сейерман". Это допустимо. Как долго у вас будет продолжаться… Слушайте, бэби, это хороший признак, что он не хочет, чтобы вы работали на стороне. Он ревнивый. Ему не нравится мысль о всех этих мужчинах, глазеющих на вас в каком-нибудь дешевом ночном клубе.
— А он не позволил бы мне записать пластинку? Одна театральная труппа просит меня не отказываться от их приглашения. Вилли даже не позволяет мне брать уроки драматического искусства.
— Он любит вас.
— О, Льюис, вы такой глупый.
— Может, я сентиментальный дурак, но, по моему мнению, способ, каким действует Вилли, такой же, как у мужчины, который влюблен.
— Да?
— Вы со мной не согласны?
— Льюис, я знаю, как Вилли действует…
