— Так не блюдет свою кошачью вероисповедность, — с неким вызовом ответил он. — Мышей не ловит, а все на сторону ходит — к соседке прикармливаться. Она, дура, его уважает и жрать дает, потому как он голодным прикидывается и на хозяев ей клевещет. На меня, значит. Как же не басурман? А вы себе щей-то накладывайте, господа-товарищи, чего столбом сидеть. Федька, тарелки подай людям… Ага, так вот я и говорю, про опиум-то…
— А позвольте вас, уважаемый Филимон Иванович, спросить, — сказал дьякон, берясь за тарелку и половник. — Любовь вы к какой категории относите — тоже, верно, опиума?
— Это в каком же смысле? — дед от неожиданности вопроса пролил с ложки на стол.
— А в прямом. Отчего это, скажите, советская власть вместе с религией выбивала из своих граждан любовь к ближнему? Брат на брата, жена против мужа, дети против отца, доносительство на соседа — где ж тут любовь? Нету. Один звериный страх, идолопоклонство. Уж если что опиумом определять…
Он развел руками и принялся хлебать щи. Федор воспользовался моментом, чтобы вставить слово:
— Кстати, об идолопоклонстве. Как я понимаю, полковник Шергин абсолютно доверял пророчествам о России, которые носил с собой. Настолько доверял, что ни капли не сомневался в безнадежности Белого дела. Но разве вера в судьбу, фатум не сродни поклонению идолам?
— Безусловно, сродни, — воодушевленно отреагировал отец Павел. — Однако вы, Федор, неверно трактуете. Полковник, насколько мы можем судить, не был фаталистом. Знаете, что сделал бы на его месте фаталист? Увел бы отряд на колчаковские передовые и угробил до единого человека в первом же бою. У него не было бы выбора, потому что он поклонился идолу судьбы. Но пророчества — скорее, напротив, вспомогательное средство, чтобы избежать тисков судьбы: они предупреждают о возможных ошибках и опасностях впереди.
— Во, точно, — снова воспрянул дед. — Помню, как я свою Нинку первый раз за себя сватал. Прорекал мне наш бригадир: девка — чистое пламя, штаны не подпали. Ан не послушался, ну и подпалился. Сгоряча-то Нинка на руку тяжела была. Потом кумпол мне две недели залечивали — все в глазах тряслось и зеленело. Во такие они, остережения. Но, правда, через месяц помирились. Три деревни у меня на свадьбе гуляли. Так это выходит штука такая, — он поднял палец кверху, — амбавалетная.
— Амбивалентная, — поправил Федор, косо посмотрев на деда. — Какие же, по-вашему, опасности подстерегают Россию в будущем, если судить по этим предсказаниям?
— А вот вы, к примеру, — гулко, как в бочке, прозвучал бас архидьякона, довольного щами. — Возьмете да и устроите февральскую революцию наоборот. Чем не опасность?
— Думаете, у меня получится? — поинтересовался Федор.
— Глаза у вас блестят подходяще для такого дела. Но я вас сразу предупреждаю, тут и пророчества не нужны, — истина в умах не водворяется через революцьонную свистопляску. Этаким образом она из умов, напротив, выскакивает.
— Слышь, Федька, не вздумай мне революцию делать, — дед Филимон постучал черенком ложки по столу. — У меня коммерция серьезная, налаженная… свисту не любит.
Федор почувствовал себя задетым.
— Однако все может случиться по-другому, — с сарказмом произнес он. — К примеру, некие заинтересованные силы, вдохновившись подобными предсказаниями, а вернее вдохновив ими толпу, декорируют власть в стране на монархический манер: с царем-батюшкой и боярами-братушками. И волки сыты, и овцы довольны — отныне их будут кушать не живьем, а хорошо поджаренными и нафаршированными.
— Вот тут вы ошибаетесь, — ответил дьякон. — Бутафорская монархия в России так же невозможна, как не может президент Америки, оставаясь президентом, принять мученичество за Христа.
— Ну почему же…
— Потому что Бог не фраер, как справедливо замечено.
— Молодец какой, дьяк, — весело мотнул головой дед Филимон.
— Очевидно, только на это и приходится уповать, — серьезно сказал Федор.
Аглая пропала бесследно. Наутро дед принес сложенный лист бумаги, исписанный каракулями. Задрал на лоб очки и пожаловался:
— Не разберу чего-то, погляди, что за ерунда такая.
Федор, зевая, посоветовал:
— Брось в мусор.
— А я говорю, погляди. Может, важное чего.
Федор взял бумажку и нехотя стал изучать. Минуту спустя его рука дрогнула, он поднял потемневший взгляд на деда.
— Откуда это взялось?
— На крыльце валялось. Ну чего там? Полезное есть?
— Нет, — отрешенно сказал Федор. — Только вредное.
— Что, таможенные пошлины подняли? — встревожился дед и потянул бумажку из рук Федора. Но тот вцепился в нее крепко.
— Здесь нет домашних телефонов. Им, наверное, пришлось напрячь мозги, чтобы придумать подброшенную записку.
— Чего так? — не понял дед и вдруг вскипел: — А ну отвечай, когда старшие спрашивают!
— Да у вас тут не дикий аул, а просто бандитский Петербург! — вспылил в ответ Федор. — Аглаю похитили! Выкуп требуют!
Дед жалостно наморщился, затем воинственно подобрался.
— Кто? Сколько?
— Пока нисколько. Меня хотят, — хмуро пояснил Федор.
— А на что ты им сдался?
— Ой, дед, тебе этого лучше не знать.
