Свет в доме не горел, его некому было включить. Аглая сидела на полу в углу кухни и смотрела на пыльную бурю. Она ждала, когда кто-нибудь придет, но никто не появлялся уже двое с половиной суток. У нее была вода из крана и батон хлеба, от которого осталась половина. Время от времени сюда наведывалась степная крыса и шарила глазками. Ее целью был хлеб, но Аглая тщательно охраняла свое продовольствие, а когда засыпала, то засовывала батон за пазуху. Крыса все равно была довольна, ей доставались крошки, а иногда щедрые кусочки. Аглая подкармливала крыску, чтобы хоть с кем-то общаться и делиться грустью.
Может быть, здесь имелась и другая еда, но девушка не могла до нее добраться. Нога была прикована наручником к водопроводной трубе.
Среди грома и свиста бури вдруг почудились посторонние звуки. Аглая приложила ладонь к полу и замерла. Кто-то колотил в двери дома, пытаясь сломать их. Девушка улыбнулась и стала ждать.
В одной из комнат раздался звон стекла. По времени, которое понадобилось пришельцу для проникновения через окно в дом, она определила, что этот человек не слишком проворен.
Аглая очень удивилась, когда перед ней возник дед Филимон с двустволкой в руках. Вид у него был воинствующий и страшный: глаза сверкали, борода стояла вперед торчком, с ног до головы его покрывал слой пыли.
Дед упер ружье прикладом в пол и сказал укоризненно:
— Ох и задала ты мне, девица, суету сует. Федька-то где?
Аглая смущенно улыбнулась.
— Здесь его нет. Никого нет.
— Как это нет? — рассердился дед и пристукнул ружьем об пол. — Куды ж он запропастился? Ушел как есть третьего дня, с кинднепингами твоими разбираться. Покрошу, говорит, в капусту. И рожу такую сделал — лютую.
Дед пододвинул табуретку и сел, ружье приткнул между колен. Пригорюнился. Аглая опустила голову и опять загрустила.
— Ну чего молчишь? — спросил дед чуть погодя. — Чего думаешь-то?
— Я не думаю, — ответила Аглая, — я молюсь.
— Эх, девка, — вздохнул дед Филимон. — Страшно небось тебе было?
— С молитвой не страшно.
— Ну-ну, ври.
Дед помолчал и снова заволновался:
— А с Федькой-то чего ж? Где его носит, а?.. Э, да у тебя водопад на щеках.
Аглая хлюпнула носом.
— Ты мне тут… того… не разводи слякоть, — строгим и одновременно дрожащим голосом сказал дед. — Этого я терпеть никак не могу. Придет Федька, слышь? Придет. Никуда не денется. Вот тоже вздумала — внука моего оплакивать. Не разрешаю я тебе. Понятно?
— Понятно, дедушка.
Аглая насухо вытерла слезы.
— Вот то-то. Сиди и жди.
— Дедушка Филимон, сними с меня эту железку, невмоготу больше.
— И не подумаю. — Дед решительно покрутил головой. — Пускай тебя Федька спасает. Как энтот… герой-любовник. Так от веку заведено, понимать должна. А то что ж это получится, если тебя старый хрыч освобождать будет?
Аглая улыбнулась печально.
— Я тебя, дедушка, расцелую, вот что получится.
— Дудки, — насупился дед. — Федьку лучше целуй. Он по тебе давно мается. И куды твои глаза, девка, глядят? На луну, что ли?
— Только не уходи, дедушка, — попросила Аглая.
— Вестимо не уйду. Постерегу тут тебя. А то мало ль чего. Буря вон как разгулялась.
В окна теперь рвался не ветер — казалось, внутрь пытается попасть темное многолапое чудовище. Оно скрежетало зубами, царапало когтями по стенам и стеклам и ругалось на своем зверином языке. От его потуг дрожал весь дом.
— Будто демоны воют, — сказала Аглая и запоздало удивилась: — Как же ты дошел сюда, дедушка?
— Да как… ногами дошел.
— Ты, дедушка Филимон, тоже герой. Хоть и не любовник.
— Ну, — сконфузился дед, — это как поглядеть. Может, и тряхнул бы молодостью…
— А как ты узнал, что я здесь?
— А слово такое — дедукция — слыхала? Нам, дедам, без энтой дедукции никак. Это такая штука… страсть какая нужная. Вот моя дедукция мозгами раскинула и пошла людей спрашивать. Не видали ль чего, не слыхали ль. А они и говорят: видали, мол, драндулет чудной, все колесил тут, будто вынюхивал, в степь ездил. Тут я и сам припомнил: точно, был такой, у дома моего тоже наезжал. А в степи у нас какие примечательности, окромя верблюдов? То-то и оно.
Аглая отломила от зачерствевшего батона кусок и стала задумчиво жевать. В дверь просунула шевелящийся нос степная крыса, зыркнула на пыльное чучело с ружьем, презрела его и пошла подбирать крошки.
Федор торопился. Гнал машину на предельной для гор скорости, с риском угробить ее на очередном бугре или сыграть в сальто на подъеме. Нервы натянулись так, что на них можно было сыграть скрипичный концерт до-минор. Федору даже казалось, что он слышит тихое неприятное поскрипывание внутри себя. «Это скрипит моя несмазанная, запущенная душа», — подумал он и снова вспомнил Аглаино предупреждение: горы не любят долгов на совести. До какой степени это правда, он увидел утром, когда случился обвал. Теперь ему было тревожно, чудилась некая незавершенность утреннего события.
