— В горах мне открылась одна вещь. Закон истории один для всех — русских, китайцев, американцев, евреев, мусульман. Принимающим Любовь дается свобода. Отвергающим ее остается судьба.
Шергин-старший набрал номер на телефоне, и дождавшись ответа, взволнованно закричал в трубку:
— Мать! Наш сын тронулся умом. Его затащили в секту и забили мозги истерическим бредом. Нужна срочная госпитализация… Он несет какую-то блажь про судьбу и любовь… Сидит передо мной… Нет… С утра был здоров?.. Значит, по дороге свихнулся… Влюбился? … Сейчас спрошу… Потом перезвоню.
Отец положил телефон и окинул Федора обнадеженным взглядом.
— Ты влюбился?
— Если ты спрашиваешь, собираюсь ли я жениться, то такая возможность не исключена, — несколько заторможенно сказал Федор и сам задумался над собственными словами.
— Я, разумеется, не буду принуждать тебя к этому, — Шергин-старший был немного ошарашен. — Мы с матерью современные люди и не станем навязывать тебе свою родительскую деспотию…
— Расслабься, пап, я вовсе не принуждаю вас с матерью быть современными родителями… Но я не о том говорил.
Он снова покопался в кармане, и в руку Шергина-старшего легла круглая золотая пластина.
— Что это? Откуда? — всполошился отец. — Ты ограбил музей?
— Аглая подарила, — лаконично объяснил Федор.
— Это та, в которую ты влюбился? Она черный археолог?
— Нет, она лошадей любит. Не в этом дело. Этот медальон — пророчество. Оно сбылось. Не всякое пророчество сбывается, но всякое настоящее пророчество — ключ к свободе. Оно дается, чтобы уйти из-под замка судьбы, вылезти из долговой ямы.
— Все-таки госпитализация не помешает, — с сомнением поглядывал на сына Шергин-старший.
— Она сказала, чтобы я продал эту вещь и расплатился с долгами, — не слыша его, говорил Федор. — Я не буду продавать. Когда девушка отдает мужчине такую вещь, она думает совсем о другом.
Несколько минут они молчали.
— Нда, — оборвал тишину отец. — Ну… может быть. Мне-то ключей от жизни никто не дарил. Самому до всего пришлось доходить …
— Прости меня, — выдавил Федор. — Тебе из-за меня досталось.
— Объясняй, — недоуменно потребовал Шергин-старший.
— Помнишь, ты по телефону спрашивал, что за типы меня ищут… Я думаю идти сдаваться в милицию, они ведь не отстанут. Тем более двоих из них я того…
— Чего того? — удивился отец.
— Ну того, — Федор мотнул головой.
— У тебя, сын, винтики в мозгах совсем разболтались. И сам ты весь пришибленный. Причем здесь, я тебя спрашиваю, эти немытые бандюганы?
— Как… — растерялся Федор.
— Их месяц как переловили. Всю банду. Я же тебе сказал, что займусь этим.
— Тогда — кто тебя так?..
— Это я и сам хотел бы знать, — задумался Шергин-старший. Потом спросил: — Слышишь, сын, может, правда на меня дорожный знак свалился?..
Поначалу Федор обрадовался, что дело так легко разрешилось и алмазный долг сам собой расточился. Но позднее, когда смотрелся утром в зеркало, понял: ничего не кончилось, все главное только начинается. Долг просто подвергся реструктуризации, перешел в иное качество, и счет к оплате будет предъявлять уже не мафия, а подземный народец, к которому в конце концов попадают все человеческие векселя, подписанные чернилами, кровью или удостоверенные компромиссом с совестью.
Пещерные жители чем дальше, тем больше заходили в сны Федора, как к себе домой, сопровождали его всюду, подбрасывали странные мысли, неслышно для других встревали в разговоры. Цыганки-гадалки шарахались от него на улице. У Федора не осталось ни добрых знакомых, ни друзей, не говоря уже о подругах. Он сделался мрачен и уныл, как Онегин на деревенском покое. Много раз ему являлась нехитрая идея снять порчу у бабки-знахарки. Останавливало в последний миг соображение: идею подкидывали они же. Не однажды его посещала мысль покончить с мучением, выпрыгнув в окно, по-настоящему. «В сущности, для чего я все это терплю? — безответно спрашивал он себя. — И чем до сих пор жив?» Второй вопрос занимал настолько, что разгадывая его, Федор напрочь забывал о всех способах самоубийства.
К Новому году додумался до интересного: он жив еще благодаря тому, что не знает, какая сила удерживает его в этой жизни. В тот же день, синим снежным вечером, подсвеченным желтыми фонарями, все стало ясно.
Последний раз он был в церкви полгода назад. С тех пор как вернулся в Москву, даже мысли не возникало — зайти, постоять, вспомнить пережитое, соединиться с ней хоть так, в воображаемой молитве. Да и теперь никакой мысли не было. Остановился перед входом, стоял, слушал доносившееся пение. Потом его подхватило, словно ветром наподдало, и занесло вверх по лестнице. Там оставалось только открыть дверь, чтобы тем же ветром не стукнуло об нее лбом, и сдернуть с головы шапку.
Он попал в тепло горящих свечей и кадильного дыма. Осмотрелся, приткнулся возле иконы святого. Людей было много, но они не мешали. Постояв немного, попривыкнув, Федор сделал открытие.
