В начале декабря восемьдесят девятого года майора Сивякова избрали делегатом Первого Всесоюзного офицерского собрания.
«Перестройка», захватившая всю страну с приходом моложавого и словоохотливого генсека, требовала новых форм работы. Вот главпуровцы и подсуетились: дескать, и у нас в Вооружённых силах – демократизация и гласность.
Вообще-то, стал Сивяков делегатом случайно.
По разнарядке нужно было направить двоих.
Первым, само собой разумеется, избрали начальника политотдела. Толстый и плешивый Веничкин, меж сослуживцами именуемый Барин, кличку свою заслужил – в дивизии его не любили за интриганство и по той же причине побаивались. Но перечить рекомендациям политуправления округа не рискнули: нехотя руки подняли…
Вторым должен был оказаться кто-то из комбатов или начальников штабов. Комдив Самойлов, недавно получивший генерала, на собрании офицерского состава назвал имя претендента, своего любимца – Аксёнова, командира батальона, где начальником штаба и служил Сивяков. За Аксёнова, конечно бы, и проголосовали дружно все офицеры, ибо демократия в армии – понятие весьма условное, но сам комбат сослался на семейные обстоятельства, мол, жена скоро должна родить второго ребёнка, и предложил взамен себя кандидатуру Сивякова, охарактеризовав его как офицера, идущего в ногу со временем, вдумчивого и ответственного.
Комдив недовольно поморщился, но возражать своему любимчику не стал. Так Сивяков и сделался делегатом.
Своё избрание он оценил как некий знак судьбы. Он давно засиделся на своей должности. И хотя тот же Аксёнов любил пошутить, мол, дурака начальником штаба не назначат, а командиром – могут, сам Сивяков уже лет пять, как согласился бы и дураком именоваться, только бы со своей майорской ступени куда-то наверх продвинуться. А тут повезло – поедет в Москву, может, какому-то большому начальнику на глаза попадётся и понравится…
– Ты, Вадимчик, уж там прояви себя с лучшей стороны, – наставляла жена перед отъездом, наглаживая его белую рубашку и утюжа парадный китель.
В столицу Сивяков добирался один: Веничкин полетел туда самолётом прямо из окружного центра, где получал необходимые инструкции.
В поезде Сивяков почти не спал, всё волновался, как там будет на собрании, будет ли какой толк от его поездки, дадут ли ему слово или не дадут…
С вокзала он, не успев позавтракать, отправился в ЦАТСА – Центральный академический театр Советской Армии, где и собирались делегаты.
Театр поразил своим величественным видом и красными транспарантами, приветствующими лучших и передовых представителей советского офицерства. Ещё не вполне осознавая себя таковым, Сивяков бочком вошёл в театр, снял в гардеробе шинель и, прилизав перед массивным зеркалом в золотой раме взъерошенные вихры, по мраморной лестнице поднялся в фойе.
Вокруг столиков для регистрации толпились делегаты.
Сивяков отыскал табличку с буквой «С», зарегистрировался, получил папку с программкой, блокнотом, авторучкой и свежим номером «Красной звезды». Отойдя в сторонку, огляделся.
В фойе – плюнуть некуда. Парадные мундиры, золото погон, блеск орденов и медалей. Маршалы со свитами, генералы, старшие офицеры, Герои Советского Союза, чьи портреты Сивяков прежде только на плакатах в Ленинской комнате видел…
От такого количества лампасов и геройских звёзд в глазах у Сивякова зарябило.
В группе каких-то чинов он разглядел Веничкина. Начпо что-то, сладко улыбаясь и подобострастно заглядывая в глаза, говорил седому, важному генералу. Словно почувствовав на себе взгляд Сивякова, Веничкин оглянулся и заметил его. Кивнул свысока, но к себе не подозвал.
Тут у Сивякова заурчал голодный желудок. Он глянул на часы – до начала заседания ещё минут пятнадцать, и стал проталкиваться к буфету.
А там – глаза разбегаются, чего только нет: бутерброды с бужениной и копчёной колбасой, бутерброды, чуть поменьше, с красной рыбой и чёрной икрой, пирожные, мороженое…
Такое изобилие в уральском гарнизоне и не снилось. Выстояв небольшую очередь, Сивяков взял бутерброд с чёрной икрой и чашку чаю. Всё это обошлось ему в полтора рубля, но ради такого случая он решил на себе не экономить.
Едва Сивяков встал за столик и потянул бутерброд в рот, как прямо напротив него распахнулась дверь с табличкой «Служебный вход», и из неё вышла… кинодива, звезда советского экрана, народная артистка СССР и, горделиво вскинув голову, направилась к буфетной стойке.
В эту артистку Сивяков был с юности влюблён. Он смотрел (и не по разу!) все фильмы с её участием. А когда в одном из них, про Гражданскую войну, где она, играя кормящую мать, обнажила свою великолепную грудь и прыснула в лицо злодею-колчаковцу, ведущему её на расстрел, струйкой молока, Сивяков был просто потрясён: вот это женщина, вот это актриса!..
И вот звезда – не на киноэкране, и даже не во сне, а наяву – совсем рядом…
Артистка взяла чашечку кофе своей изящной ручкой с длинными пальчиками с перламутровыми ноготками и направилась прямо к Сивякову.
