– Когда надо машину отрихтовать? – понял всё с полуслова начальник завода.
– К семи утра должна быть как новенькая, Иван Иванович… Мне генерала в восемь встречать на аэродроме…
– Ладно, не горюй, капитан, выручим! Только с работягами моими по оплате сам договаривайся. Им работать внеурочно, в приказном порядке заставить не могу…
Жориков договорился за четыре бутылки водки. В самый разгар антиалкогольной кампании лучшего расчётного средства и не сыщешь.
У Жорикова как у спортсмена интереса к спиртному никогда не было, поэтому дома у него хранилось несколько бутылок «Столичной», приобретённых ещё по ельцинским талонам. Он тут же вызвал такси и отправился за водкой, а умельцы взялись за ремонт машины.
Ночь у Жорикова выдалась бессонная. Надо было как-то объяснить командиру автороты отсутствие генеральской машины в гараже да и солдата-водителя проинструктировать, чтобы не болтал лишнего. Да и волнение давало о себе знать: как тут уснёшь, когда считанные часы до встречи с Плаксиным остались.
Жориков лично проследил, как жестянщики выправили заднее крыло, как отполировали его, покрыли «родной» краской (хорошо, что такая осталась с прошлого ремонта), как высушили покрашенную поверхность и водрузили крыло на место…
Прилетевший генерал Плаксин ничего не заметил. Жориков отвёз его домой и вздохнул с облегчением – пронесло!
Однако через несколько дней история, случившаяся с его машиной, всё же дошла до ушей Плаксина: то ли солдат-водитель проболтался, то ли командир авторы доложил, что машина всю ночь отсутствовала, то ли кто-то из танкоремонтного завода стукнул…
Плаксин вызвал Жорикова к себе в кабинет и, выпрыгнув из-за своего массивного стола, подкатился к нему.
– Ты почему мне правду не сказал, капитан? – Этот «капитан» свидетельствовал о высшей степени генеральского недовольства, ибо последнее время Плаксин Жорикова звал только по имени.
– Не хотел вас волновать по пустякам, товарищ генерал. У вас ведь и так столько забот! А нервы беречь надо… Я же – ваш порученец. Если я не побеспокоюсь о вас, кто ещё?
Плаксин даже прихлопнул себя толстыми пальцами по ляжкам – как ловко выкрутился:
– Ладно, проехали… – смилостивился он, да и что было гневаться: крыло-то как новое…
Уже в следующее мгновение генерал заговорил совсем о другом.
– Ты ведь мне, Ося, как сын. Потому и говорю с тобой открыто. Знаю, что с женой у тебя не лады… А давай-ка ты разводись со своей благоверной… – вдруг предложил он.
Вспомнилось тут Жорикову, как Мария Петровна недавно расспрашивала его про семью, про жену и двух дочек. А семейная жизнь у Жорикова к этому времени вовсе расклеилась. И не то чтобы, как писал пролетарский поэт, «семейная лодка разбилась о быт», с бытом-то как раз всё было устроено: двухкомнатная квартира имелась и зарплаты капитанской вполне на содержание семьи хватало. Только вот Ольга в какой-то момент, словно с катушек слетела, пустилась во все тяжкие: рестораны, кавалеры, несколько раз и вовсе дома не ночевала… Словом, стала вести себя так, как не только жене офицера политуправления, но и любой порядочной семейной женщине не положено… Жориков всё это генеральше в доверительной беседе выложил, а она, значит, их разговор мужу передала.
Плаксин тем временем продолжал:
– Последствий от развода не бойся! Тут я похлопочу, чтобы всё прошло тихо, без парткома и парткомиссии… А после, какое-то время спустя, мы тебя на нашей Вике женим. Ты ей нравишься. Ваня к тебе привык. Со временем усыновишь его. И будем мы жить одной дружной семьёй, тебя дальше по службе продвигать.
Жориков внимательно выслушал Плаксина, окинул его ясным взором и сказал как отрезал:
– У меня ведь, товарищ генерал, свои дети есть. Я их не брошу.
– Да-а-а, Ося… – протянул Плаксин. – Значит, не хочешь ты генералом быть…
– Хочу, – отозвался Жориков, – но детей не брошу!
– Ну и чудак ты, сам знаешь на какую букву…
– Знаю… – подтвердил Жориков с таким простодушием, что Плаксин только в сердцах рукой махнул:
– Иди уже, служи!
– Есть! – прищёлкнул каблуками Жориков, браво развернулся кругом и, по-уставному печатая шаг, отправился служить дальше.
Любовь, как известно, субстанция, капризная. Одному, вроде бы ничем не выдающемуся и даже дурковатому, она ласково улыбается и драгоценные подарки преподносит. Другому – ладному, не глупому и со всеми достоинствами – только рожи корчит, а то и вовсе стороной обходит…
Старший прапорщик Аристарх Виленович Дралов был из числа «других». И вроде бы недурён собой, и сложен атлетически, и Баха от Фейербаха отличал, ан нет: до сорока пяти лет дожил, а что такое любовь, так и не познал.
В армию Дралов угодил по недоразумению – в университете, где он обучался философии, не оказалось военной кафедры. Пришлось после окончания вуза отдавать долг Родине срочником.
Замполит батальона уже через полгода предложил ему:
