А из-за двери, перекрикивая Пугачёву, раздавался голос Анжелы:
– Васечка, да это просто недоразумение…
«Недоразумение… Как же так?..» – Дралов, двигаясь, как лунатик, покинул коммунальную квартиру, медленно спустился вниз и вышел из подъезда.
Он успел сделать несколько неуверенных шагов по скользкому, нечищенному тротуару, как за его спиной что-то грохнуло.
Дралов медленно обернулся. Там, где ещё мгновение назад он находился, валялись куски огромной ледяной глыбы, разбившейся вдребезги, точно так же, как его мечты о счастливой семейной жизни, о взаимной любви…
«А ведь это недоразумение могло меня прямо по темечку тюкнуть…» – вдруг трезво и безо всяких эмоций подумал он.
Армия любит во всём порядок. Будь то парадный строй, где все стоят по ранжиру, весу и жиру. Будь – наказание за проступок. Тут уж точно – свой «ранжир, вес и жир» соблюдается: младшему офицеру за провинность положено одно, старшему – совсем другое. И в разборках по партийной линии в армии тоже есть своя иерархия. Провинился, скажем, коммунист – старлей или капитан, его разбирают на партийном собрании части. А если старший начальник – сразу вызывают на партком или на парткомиссию, где такие же чины заседают…
В партийной организации управления боевой подготовки Уральского военного округа, где служил капитан Летов, такой заведённый испокон веку порядок соблюдался неукоснительно, но однажды он был нарушен.
Обычно на партийных собраниях в своём управлении капитан Летов торопился занять место за последним столом, чтобы, пока парторг и активисты обсуждают перестройку и гласность, успеть, прячась за спинами товарищей по партии, с кем-нибудь из молодых сослуживцев срезаться в «морской бой» или украдкой почитать журнал «Советский воин», где интересные рассказики печатают…
Не то чтобы был Летов таким аполитичным или партийную дисциплину не уважал, но личный опыт, пусть и не столь значительный, как у офицеров постарше, приучил его смотреть на подобные мероприятия как на переливание слов из пустого в порожнее, то есть на обыкновенную трату времени. Он же, Летов, с курсантских годов привык своё время ценить, да и теперь растрачивать его впустую не собирался. Вот и вооружался литературой для чтения или тренировал логическое мышление, участвуя в незамысловатой игре.
Но на этот раз Летов журнал с собой на партсобрание не взял и в «морской бой» ни с кем не вступил: слишком уж необычную повестку обсуждали – персональное дело коммуниста Андрюшкина.
Необычность и щепетильность «дела» заключалась даже не в самом проступке этого коммуниста, связанном с «аморалкой», а в том, что полковник Андрюшкин являлся заместителем начальника этого управления и, по заведённым правилам, должен был сразу предстать перед более высокой инстанцией – парткомиссией штаба округа.
В прежние годы так бы оно и было. Но шёл девяносто первый, перестроечный, год, и секретарь парткомиссии полковник Агафонов, лицом и фигурой напоминавший железного рыцаря революции Феликса Эдмундовича Дзерджинского, точнее, его оживший памятник, сказал, как отрезал:
– Нечего шептаться в кулуарах и стыдливо глаза отводить! Все коммунисты перед партией равны. Выносите дело на общее партсобрание!
Так и вышло, что участниками партийного суда над непосредственным начальником стали все коммунисты управления, в том числе и капитан Летов.
Собрание началось с избрания президиума. В него, по традиции, избрали начальника управления, лысого и вечно потеющего генерала Дульского, явившегося на собрание и олицетворяющего собой неусыпный партийный контроль Агафонова и секретаря парторганизации подполковника Шведова, офицера ничем не примечательного ни внешне, ни по службе, но послушного и не имеющего никогда собственного мнения.
Такие, как уже заметил Летов, обычно в секретари, в парторги и подаются: начальству они нестрашны по причине бесхарактерности, а товарищам – безразличны, ибо от них толку, как с козла молока. Но ведь кто-то же должен протоколы писать и на совещания в политотдел бегать…
Очевидно, весьма напуганный предстоящим обсуждением и, должно быть, заинструктированный перед началом собрания до самого «не могу», Шведов, косясь на Агафонова и Дульского, подпирающих его с двух сторон, провозгласил подрагивающим от непривычной ситуации голосом:
– Товарищи коммунисты! К нам в парторганизацию поступило заявление, что наш товарищ Андрюшкин был… – Тут Шведов завис, точно ожидая, а вдруг старшие начальники дадут «отбой» и разбирать дело Андрюшкина будет не надо, но старшие начальники промолчали, и Шведов выдохнул: – …замечен во внебрачной связи… То есть, как бы это помягче выразиться…
– А здесь надо говорить, товарищ Шведов, не помягче, а потвёрже! – желчно поправил его Агафонов, и Шведов тут же выразился «потвёрже»:
– Одним словом, товарищи коммунисты, наш товарищ Андрюшкин загулял! Супругу свою законную к месту службы не перевёз, а сам пошёл налево!
«Как тут не загуляешь? – мысленно посочувствовал Андрюшкину Летов. – Целый год без жены полковник живёт… Тут любой мужик во все тяжкие пустится…»
