Андрюшкина перевели к ним в управление из центрального штаба Сухопутных войск. С полковничьей должности на полковничью, что уже само по себе удивительно. Обычно, если переводили в провинцию, то с повышением. Ладно бы, квартиры Андрюшкин в Москве не имел, тогда понятно. Но Андрюшкин квартиру в Москве имел. Имел и согласился из столицы поехать на Урал! А вот супруга его почему-то переезжать в Свердловск отказалась…
Сам Андрюшкин был весьма энергичным и подвижным. Этакий «живчик», поджарый и мускулистый, он никак не тянул на свои «почти пятьдесят» и внешне, и привычками своими выгодно отличался от ровесников. Все, встречавшиеся прежде Летову полковники и генералы, к пятидесяти годам кители на животе с трудом застёгивали, а нормы ВСК – военно-спортивного комплекса, даже с учётом возрастных послаблений, на итоговых проверках сдавали, только загодя «проставившись» начальнику физподготовки…
А вот Андрюшкин каждое утро бегал кросс на стадионе и подтягивался по многу раз, и крутил «солнышко» на перекладине во дворе дома, в котором получил служебную однокомнатную квартиру. Летов сам не однажды видел эти упражнения из своей квартиры, выходящей одним окном на стадион, а двумя другими – во двор…
Он и жене – Сонечке, смеясь, на полковника в окно указывал:
– Во как старается, старпёр! Это мой новый начальник…
Сонечка вместе с ним посмеялась над Андрюшкиным, не преминув заметить:
– Тебе самому, Виталик, не мешает на стадион походить… Вон уже пузанчик от штабного сидения расти начал…
Летов отшутился:
– Да разве ж я в кабинете сижу… С этим Андрюшкиным на месте не засидишься – гоняет из командировки в командировку!
Андрюшкин, в самом деле, был к подчинённым строг, требователен, следил за тем, чтобы обязанности исполнялись ими не за страх, а за совесть. С его приходом Летов и другие офицеры управления неделями из дальних гарнизонов не вылезали…
– Предлагаю заслушать коммуниста Андрюшкина! Пусть он сам расскажет нам подробности дела… – вернул Летова в зал заседаний нудный голос Шведова. Кто за?
Летов машинально поднял руку.
Андрюшкин вышел вперёд и заявил:
– Не пойму сути предъявляемых мне обвинений… С кем я сплю, это – моё личное дело!
По залу заседаний прошёл шепоток: «Ничего не боится… Москвичи, они все такие…»
«А ведь и правда, кому какое дело, с кем полковник спит?» – про себя согласился с Андрюшкиным Летов.
Но у секретаря парткомиссии на этот счёт было другое мнение.
– Нет, товарищ Андрюшкин, это – не ваше личное дело, – проскрипел Агафонов, – это, товарищ – пока ещё коммунист – Андрюшкин, дело партии! Вы что, не понимаете разве, что своими грязными инсинуациями партию дискредитируете!
– Разве дискредитирую? Вот уж никогда не подумал бы… – На губах Андрюшкина проскользнула плохо скрываемая усмешка.
Агафонов, по счастью, её не заметил.
– Расскажите всё товарищам без утайки! Признайте свою вину, – увещевал он. – Попросите прощения у партии. Это облегчит вашу участь…
Но Андрюшкин прощения просить не стал.
Летову вдруг стало по-настоящему жаль его.
«И чего привязались к человеку? Разве он кого-то убил или ограбил? Ну осчастливил какую-то тётку: мужик-то видный… И ей хорошо, и ему тоже… – Летов огляделся: – Интересно, кто же всё-таки на Андрюшкина настучал?»
Шведов, пошептавшись с Агафоновым, разрешил Андрюшкину присесть.
– Товарищи коммунисты, кто желает высказаться? – шаря глазами по лицам, спросил Шведов.
«Поглядим, кто выступит… Тот, кто особенно будет стараться, наверняка и заложил Андрюшкина… – Летову вспомнилось, как год назад в управлении гадали, кого же назначат на освободившуюся вакансию замначальника. Должность высокая, лакомая, и желающих занять её было немало. – Вполне может быть, что кто-то из бывших претендентов таким образом мстит Андрюшкину… Надеется, может, что снова вакансия образуется…»
Но желающих заклеймить Андрюшкина открыто сразу не нашлось. И даже не из солидарности с «варягом», а из осторожности: сегодня выступишь против, а завтра тебе «ответка» прилетит.
Шведов переспросил ещё раз, и снова – тишина и ни одной поднятой руки.
Тогда Шведов сам предоставил слово полковнику Ахметшину, члену парткома штаба округа.
Этот Ахметшин, горячий и круглолицый, со вздёрнутыми, как у дореволюционного обер-офицера, усиками и накрепко прилипшим к нему прозвищем Джигит, был штатным оратором на любом партсобрании. К месту или не к месту, он не пропускал ни одного случая покрасоваться на трибуне и громогласно с неё заявить о своём согласии с курсом партии. Потому и числился всегда в рядах передовых офицеров-коммунистов и с Доски почёта, как говорится, не слезал.
– В условиях, когда наша партия и весь советский народ строят социализм с человеческим лицом, вы моральный кодекс строителя коммунизма забыли, товарищ Андрейкин… – как по писаному начал Ахметшин.
– Андрюшкин… – поправил его Шведов.
– Да-да, Андрюшкин… – нисколько не смутился Джигит. – Да, вам надо бы помнить, коммунист Андрюшкин, что нельзя желать жены ближнего своего…
Агафонов брезгливо поморщился:
– Дамир Абрарович, думайте, что говорите! Нет такого в моральном кодексе строителя коммунизма!
