— Мне кажется здесь не совсем подходящее место, — заметил Никса.
— Переписка существует, — возразил Саша.
— Хорошо, я ему напишу.
— А по Польше?
— Наместник Царства Польского князь Михаил Дмитриевич Горчаков.
— Я хочу понять, какая там ситуация.
— Сашка! Я поражаюсь. А выбраться отсюда не хочешь?
— Мы с этого начали.
— По поводу твоего письма? Я бы на твоем месте просто пока не касался ни Финляндии, ни Польши. И про «несуществующую вину» выкинь. Дерзко звучит.
— Но она же не существует!
— Ты хотел моего совета.
— Да, можешь второй листок прочитать?
Никса взял набросок национального раздела и пробежал глазами. Нахмурился и вздохнул.
— Будешь разносить в пух и прах? — спросил Саша.
— Боюсь, что да.
— Многое, из того, о чем ты пишешь, в Польше уже сделано, — начал Никса, — Папа́ смягчил цензуру, теперь можно публиковать Мицкевича и держать в библиотеке и более радикальных польских поэтов. Простил участников прошлого восстания, вернул им земли, разрешил обучение на польском языке и позволил открыть в Варшаве Медико-хирургическую академию, в которой тоже преподают на польском. Ну, и на латыни, конечно. Это же эскулапы. Думаю, и открытие Варшавского университета не за горами.
— Отлично! — сказал Саша. — Значит, ничего крамольного не пишу.
— Более того, еще дедушка упразднил с Польшей таможенные границы, ввел там рубль и заменил метрическую систему мер и весов на имперскую.
— Ну, почему нельзя без ложки дегтя! На имперскую систему? То есть золотники и фунты? Представляю себе, как они плевались! Это России надо переходить на метрическую систему. А мы тянем их назад. Хоть григорианский календарь не заставили обратно менять на юлианский?
— Нет, а вот кодекс Наполеона заменили на твоё любимое уложение 1845 года. Ты говорил, что оно лучше.
— Было бы лучше, если бы не два совершенно лишних раздела о политических преступлениях и о преступлениях против веры. В кодексе Наполеона их нет, несмотря на все его недостатки.
— Кавелин мне рассказывал, что раздел о преступлениях против государства там есть.
— Это другое. Там измена, шпионаж, мятеж и подстрекательство к мятежу. Это не литературные кружки, болтовня за чаркой водки, журнальные вольности или критика полиции в переписке. Ты теперь понимаешь, почему я так тороплюсь с конституцией? Потому что пока центр тянет окраины в прошлое, они будут пытаться отколоться. Западные области я имею в виду. С востоком, видимо, все иначе. Для них мы, видимо, впереди. На данном этапе развития.
— Россия достаточно сильна, чтобы удержать и Польшу, и Финляндию, — заметил брат.
— Да, силой. Смотри выше. Это ослабит центр и перечеркнет либеральный проект в России, потому что нельзя быть свободным, угнетая других. А значит, впереди разрушительная революция и все равно распад, только более болезненный.
— Саш, а ты можешь для меня написать свою конституцию?
— Я обещал, что папа́ будет первым читателем.
— Так он уже прочитал.
— Черновики без национального раздела.
— Так вычеркни фразу про первого читателя.
Саша хмыкнул.
— Будешь сейчас свои письма переписывать? — спросил Никса. — Я могу папа́ передать.
— Да, — кивнул Саша.
И положил перед собой пустой лист.
Обращение «Государь» отставил. Про несуществующую вину и отцовскую несправедливость, скрепя сердце, выкинул. Про свои усилия и непонимание оставил.
Про первого читателя оставил.
— Просто, когда я закончу конституцию, ты сначала передашь ее папа́, а потом уже прочитаешь, — сказал Саша.
— А как я прочитаю, если у меня ее не будет?
— Второй экземпляр напишу, не беспокойся. Только желательно, чтобы она не всплыла где-нибудь в Вольной русской типографии в славном городе Лондоне.
— Саша, я не отдавал твои записки, — жестко сказал Никса. — У меня их нашли.
— Я сказал только то, что сказал. Не выдумывай.
В пассаже про Финляндию оставил только про лишние таможенные барьеры и паспорта, про Польшу оставил. Пункты национального раздела вписал в основное письмо.
Посыпал песочком и отдал Никсе.
Они обнялись на прощанье, и за братом закрылось дверь. Было слышно, как перед ним встают гренадеры Золотой роты.
Некоторое время Саша ждал, когда к нему войдут и лишат его стула, но про творение мастера Гамбса благополучно забыли. Так что ментик перекочевал на него и больше не съезжал вниз при каждом неловком движении на кровати.
Весь следующий день Саша посвятил переписыванию конституции в трех экземплярах: для царя, для Никсы и для себя. От руки!
Выспался он лучше, может быть, потому что высказался, так что работа шла быстрее. Никаких признаков того, что его хотят вернуть домой или напротив перевести в крепость, заметно не было.
Хорошо, что не стал писать в конституцию всякую хрень, вроде преамбулы или социальных гарантий. Тут до социальных гарантий, как до неба, права бы дать. Так что документ вышел относительно кратким.
Но все равно бумага кончилась на середине второго экземпляра.
