Саша открыл французскую Библию и подобрал эпиграф:
Никса забежал буквально на полчаса. Саша отдал ему первый экземпляр и сопроводительное письмо.
— Это для папа́, — сказал он. — Твой экземпляр закончу завтра.
Брат кивнул.
— Зайду обязательно.
На следующий день Саша закончил экземпляр Никсы и написал еще один для себя. На всякий случай, спрятал оба под матрас.
Брат заглянул уже после ужина.
— Дописал? — спросил он.
— Да.
Никса протянул руку ладонью вверх.
— Давай!
Брат предпочел стул, так что Саша откинул матрас, извлек конституцию и вложил в руку Никсе.
Тот усмехнулся.
— У тебя там склад бумаг, как я посмотрю.
— Всего лишь мой экземпляр, — сказал Саша. — Я ее трижды переписывал. Пером!
— Ценю твой героизм, — хмыкнул Никса.
Посмеялся над почерком, сложил документ вчетверо и убрал в карман гусарской венгерки.
— Как папа́ отреагировал на мои письма? — спросил Саша.
— Сказал, что после всего ты еще смеешь писать дерзости.
— Господи! Да, где он нашел дерзости? По мне так исключительно лизоблюдство с низкопоклонством.
— Однако вины не признаешь, прощения не просишь и настаиваешь своей правоте. Начинаешь с «Всемилостивейший государь», заканчиваешь «Ваш верноподданный», а в середине — бунт вперемежку с наглой и беззастенчивой лестью.
— Да-а! Принцип бутерброда. Учись, пока я жив. Письмо надо начинать лестью, заканчивать лестью, а в середине писать все, что думаешь. Но, где там бунт, я совсем не понимаю.
— Ты пытаешься показать, что гауптвахта для тебя ничто.
— Ничто по сравнению с его немилостью.
— Вот так и напиши.
— Напишу. Чувствую я здесь надолго. Третий день уже.
В таких местах время течет иначе. И три дня, как три года.
— Мне кажется, папа́ уже готов был тебя выпустить, — сказал Никса. — Но ты прислал ему конституцию. Словно доказательство того, что ничуть не раскаиваешься.
— Конституция важнее моей личной свободы.
Свеча затрещала, заколебалось пламя, и резче стал медовый запах от расплавленного воска.
Взгляд Никсы упал на Библию, раскрытую на книге Исайи.
— Книги пророков читаешь? — спросил он.
— Надо же изучать произведения коллег.
Никса хмыкнул.
— Шуточки у тебя на грани богохульства.
— Место такое.
— «Вот пост, который я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетённых отпусти на свободу, — сходу перевел Никса. — Раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом, а когда увидишь нагого, одень его…Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твоё скоро возрастёт, и правда твоя пойдёт пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя».
— Ну, ты даешь! — восхитился Саша. — Я над этим корпел полчаса со словарем.
— Просто я помню перевод, — признался брат.
Посмотрел на свечу и трепещущие тени на стене, на окно и фонари за ним.
— Саша, у меня к тебе серьезный разговор, — наконец, сказал он. — Я хочу от тебя личной присяги.
— Я не собираюсь против тебя бунтовать!
— Значит, возражений нет? — спросил Никса.
— А это ничего, что при живом государе?
— Ты мне не как царю будешь присягать. Как цесаревичу. А то будешь мне писать такие же письма, как папа́.
— Если ты будешь неправ, Никса, я тебе и не такие письма буду писать. Присяга писем не отменяет.
— Ладно, переживу. Так как?
— Когда? — спросил Саша.
— Сейчас.
— Что я должен сделать?
— Преклонить колени.
— По-моему, нужны свидетели, — заметил Саша.
— Я тебе верю и так.
— Там гренадеры «Золотой роты».
— Мужики — не свидетели.
— Экий ты надменный!
— Саша, для меня важно твое слово, а не сколько лакеев будет при этом присутствовать.
Саша опустился на колени перед братом.
— На одно колено, Саша, ты же не раб, — сказал Никса.
— Это у них там, а у нас в России?
— На одно. Даже Павел Петрович не требовал большего.
Саша приподнялся и преклонил левое колено.
— Так?
— Да.
И Никса протянул руку и взял со стола Библию.
— Она на французском, — заметил Саша.
— Какая разница?
— И то верно!
Библию Никса положил к себе на колени и раскрыл на Евангелии.
— Руку на Библию, — скомандовал он.
Саша подчинился.
— Можно еще вложить ладони в ладони сюзерена, — заметил он.
— Саша посерьезнее, — жестко сказал Никса.
— Я абсолютно серьезно.
— А что? В этом что-то есть. Давай руку!
И Никса взял левую руку брата в свою.
— Я слов не помню, — сказал Саша.
— Просто повторяй за мной.
Саша кивнул.
— Хорошо.
— В глаза мне смотри.
Саша поднял глаза и растворился в светло-голубых глазах брата.
— Я, великий князь Александр Александрович… — начал Никса.
Саша повторил.
— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием… — сказал Никса.
Саша произнес все за братом слово в слово.
