После чего Саша записал зависимость давления от концентрации и температуры и вывел из нее уравнение Клапейрона, закон Бойля Мариотта, закон Шарля и закон Гей-Люссака. Он совершенно точно помнил, что Клапейрон просто объединил работы предшественников, так что газовые законы, наверняка известны.
До очередного урока у Соболевского Саша успел переписать все на чистовик и озаглавить:
«Никакого теплорода не существует!»
Ему было слегка стыдно, что он выводит уравнение, как в школьном учебнике, хотя на втором курсе МИФИ их грузили более сложной версией того же самого, основанной на распределении Максвелла. Но этого Саша не помнил совсем.
Когда Соболевский вошел в класс, под мышкой у него располагался старинный фолиант в кожаном переплете.
— Я нашел эту работу Ломоносова, — сказал учитель. — У вас действительно много общего. Вот, здесь есть русский перевод. Вторая статья: «Размышления о причине теплоты и холода».
И он протянул Саше толстый том под названием: «Ломоносов М.В. Научные труды».
Саша бережно взял и открыл фолиант на нужной странице. Там был год первой публикации: 1750.
— Спасибо вам огромное! А почему перевод?
— Оригинал на латыни, — объяснил учитель. — В отличие от вас, Ломоносов считал, что теплота связана с вращением частиц, в вы, как я понял, связываете ее с любым движением?
— Да, — кивнул Саша. — Они только в газах вращаются, если форма позволяет, в твердых телах колеблются около положений равновесия, а в жидкостях — колеблются и могут перепрыгивать с места на место, что объясняет текучесть.
— Такого даже у Ломоносова нет, — признался Соболевский. — Вы считаете, что атомы разной формы?
— Молекулы разной формы, — сказал Саша, — они состоят из атомов.
— Точно по Ломоносову! — воскликнул Соболевский. — Вы читали его работу?
— Нет, — признался Саша. — Но, видимо, она того стоит. Скажите, а почему, если наш гениальный Михаил Васильевич сто лет назад уже все это знал и про движение частиц (пусть не совсем точно), и про то, что нет никакого теплорода, и про молекулы, какого черта бедных гимназистов до сих пор учат этой ерунде?
Соболевский даже не упрекнул за поминание нечистого духа.
— Потому что научная общественность этого не приняла, — сказал он.
— И потому что нет пророка в своем отечестве, — предположил Саша.
— Эйлер очень лестно отзывался о работах Ломоносова, — возразил Соболевский. — Но научное сообщество — это не один Эйлер.
— Вот, я тут набросал несколько формул, — сказал Саша.
И протянул учителю два листочка с выводом основного уравнения.
— Что вы об этом думаете?
Соболевский взял листочки, пробежал глазами и сел.
— Что-то не так? — поинтересовался Саша.
— Я никогда не слышал об ученом по имени Авогадро, хотя эксперименты такие были.
— По-моему, Авогадро, но, может быть, путаю.
— Абсолютная шкала температур существует, — заметил Соболевский. — Её предложил английский ученый Уильям Томсон несколько лет назад.
— А не лорд Кельвин? — предположил Саша.
— Я не слышал, чтобы он был лордом.
— Ну, может быть, я путаю. Ньютон, кажется был лордом и спал на заседаниях.
— Нет. Он был членом парламента, но палаты общин, а спал вряд ли, он был очень добросовестным человеком.
— А как с остальным? Все логично? — спросил Саша.
— По-моему, да. Но я хотел бы показать это кому-то более компетентному, чем я. Александр Александрович, это чудо какое-то: из пары простых предположений вы выводите все газовые законы.
— Конечно, показывайте.
26 февраля была суббота. Иногда по субботам проводили уроки, но по случаю дня рождения обошлось без них. Первым его поздравили Гогель с Володей, потом зашел Никса с Зиновьевым, а после завтрака принесли посылку от бабиньки.
Посылка представляла собой солидных размеров ящик примерно метра на метр в основании и полметра высотой.
Под верхней фанерой лежало письмо с бабушкиной печатью, а ниже нечто плоское и упакованное в бумагу.
Письмо было написано по-французски, но на таком уровне Саша уже понимал.
Милый Саша! — писала бабинька. — Поздравляю тебя с четырнадцатилетием…
Саша пробежал глазами многочисленные пожелания успехов, здоровья и всего на свете, и быстро перешел к сути.
