— Александр Александрович, мне сказали, что вы здесь.
— Я приношу извинения, что прогулял уроки, — сказал Саша. — Наверстаю.
— Пустое! — сказал Григорий Фёдорович. — Я знаю, почему. Не в этом дело. Государь требует вас к себе!
Саше хотелось верить, что орден, а не гауптвахта, но гувернёр выглядел скорее обеспокоенным, чем радостным.
Папа́ сидел в своём кабинете с зелёными обоями, темно-зелёным ковром, портретом мама́ и шестерых детей, зеркалом над камином и экраном с собакой перед ним. Ещё одна собака, точнее небезызвестный предатель Моксик, оккупировала кожаное кресло.
На столе стоял телефонный аппарат с объединёнными слуховой трубкой и микрофоном, как собственно Саша и нарисовал ещё весной. Смотрелось всё равно антикварно, но, главное, работало.
Царь согнал Моксика с кресла у указал на него Саше.
— Садись! Ты хоть выспался?
— Ну-у…
— Мне звонил Костя, сказал, что Никола встал с постели, и Здеккауер не верит своим глазам.
Саша скромно улыбнулся.
— Ты знаешь о болезни Ростовцева? — спросил царь.
Яков Иванович Ростовцев, который в 1825-м донёс Николаю Первому о готовящемся восстании декабристов, но никого не назвал, с весны 1859-го возглавлял Редакционные комиссии и стал великим энтузиастом освобождения крестьян, которое называл не иначе, как «святым делом». Слухи о его болезни до Саши доходили, но не более. Он был слишком увлечён сначала воскресными школами, потом дружбой с Кропоткиным, потом лекциями Костомарова, а потом пенициллином.
— Почти нет, — признался Саша.
— Он с октября не выходит на улицу. Сначала бывал на заседаниях Редакционных комиссий в здании Первого Кадетского Корпуса, где он живёт, но уже две недели участвует только в совещаниях перед началом заседаний у себя на квартире. А вчера слёг совсем.
— Что с ним? — спросил Саша.
— Карбункул.
— Карбункул?
Саше представилось что-то вроде прыща.
— Да, появился после простуды в начале осени.
Ну, да! Простуда и её последствия как штатная причина смерти.
— Твоё лекарство может помочь? — спросил царь.
— Должно, — сказал Саша. — Но у нас очень мало препарата. Сегодня Андреев сделает вторую дозу для Николы. Но нужен по крайней мере недельный курс. Иначе болезнь может вернуться. Я телеграфировал в Москву. Там есть ещё. У Склифосовского, который давно достоин ордена Андрея Первозванного, а до сих пор живет на жалованье титулярного советника, которое мы вскладчину выплачиваем ему с Еленой Павловной.
— Спаси Ростовцева для России! — сказал царь. — Будут вам ордена.
— Постараемся, — пообещал Саша. — Но боюсь, что придётся выбирать между Ростовцевым и Николой.
Царь вздохнул и закурил.
— Можем мы сегодня с Андреевым Якова Ивановича посмотреть? — спросил Саша.
— Да, поезжайте!
По пути к Ростовцеву Саша заехал в Петергофскую лабораторию за Андреевым.
— Андрей Агапиевич, мы сейчас едем к Якову Ивановичу Ростовцеву, у него карбункул, и, видимо, дело серьёзное. Государь лично просил меня оценить ситуацию. Здесь за старшего Фёдор Заварыкин.
Андреев взял медицинский саквояж, Заварыкин кивнул.
— У нас остался штамм нашей плесени? — спросил Саша. — Надеюсь не всё на моего кузена извели.
— Конечно, — кивнул Андреев.
Саша вынул пачку кредиток и отсчитал пятьдесят рублей.
— Надо закупить плошки и компоненты питательной среды и поставить на все свободные места. Пусть растёт. Боюсь, что мы не напасёмся.
— Сделаем, — кивнул Заварыкин.
Первый кадетский корпус располагался на Васильевском острове, на набережной Невы, в бывшем дворце Александра Даниловича Меньшикова. После опалы сподвижника Петра дворец был взят в казну и передан военно-учебным заведениям.
Это было длинное трёх-четырехэтажное здание, выкрашенное в кирпично-красный цвет.
Лестницы с набережной спускались прямо с припорошенному снегом невскому льду. У парадного входа возвышались белые колонны.
Ростовцев имел здесь квартиру, поскольку возглавлял штаб военно-учебных заведений.
Поднялись к нему.
Яков Иванович лежал на постели и выглядел как типичный старый генерал: с седыми усами, круглым лицом, крупным носом и волевым выражением глаз.
Увидев Сашу, он попытался приподняться на локте.
— Ваше Императорское Высочество… — с трудом проговорил он.
Голос звучал по-стариковски.
— Не нужно, — сказал Саша.
И представил Андреева.
— Это мой друг и помощник, он дипломированный врач. В прошлом году окончил Императорскую медико-хирургическую академию с отличием и золотой медалью.
Ростовцев взглянул на юного доктора с некоторым недоверием, но, очевидно, о воле государевой был осведомлён и осмотреть себя дал.
Саша отошел к выходившему на Неву окну, за которым повалил снег.
Андреев окончил осмотр, перевёл взгляд на Сашу и покачал головой.
— Ну, сколько мне осталось, молодой человек? — поинтересовался Ростовцев.
Николай Агапиевич несколько смешался и спросил:
— Почему не разрезали карбункул?
— Меня лечил гомеопат Обломиевский, — объяснил Ростовцев, — они враги операций.
— Гомеопат? — переспросил Саша.
И посчитал про себя до десяти.
— Надеюсь я доживу до того счастливого момента, когда их всех разгонят к чертовой матери, — сказал он.
