— Меня потом смотрел Здеккауер и сказал, что момент для операции упущен, — сказал Ростовцев.
И перевёл глаза на Андреева.
— Да вы не молчите, молодой человек. Здеккауер дал мне два месяца.
— Отлично! — воскликнул Саша. — Он, вроде, неплохой диагност. За два месяца мы успеем. Плесень растёт 10 дней. Завтра приедет лекарство из Москвы. Но его не хватит. Яков Иванович, здесь есть подвал?
— Да, — с некоторым удивлением подтвердил Ростовцев.
— Тогда я прошу у вас пару комнат, — сказал Саша. — Мы будем там выращивать плесень для вашего спасения.
— Гм… — сказал Ростовцев.
Но кивнул.
— Если не возражаете, я телеграфирую Пирогову. Надеюсь, он найдёт возможность приехать.
Телеграмму Николаю Ивановичу Саша отправил в тот же день.
А вечером Николе вкололи вторую дозу. Ростовцева это бы не спасло.
И поставили везде плошки с плесенью, разделив драгоценный штамм на крупинки: в подвале Первого кадетского корпуса, в подвале Мраморного дворца и в Петергофской лаборатории.
Утром четвертого декабря из Москвы приехал Склифосовский.
Саша в сопровождении Гогеля встретил его на Николаевском вокзале, и они обнялись.
Николай Васильевич держал в руке медицинский кожаный саквояж, что несколько удивило Сашу, плошки с плесенью туда бы не вошли.
— Мы уже всё отфильтровали в Москве, — объяснил Склифосовский. — У меня пузырьки с пенициллином.
— Готовы ли вы прямо сейчас ехать к Якову Ивановичу? — спросил Саша. — Устали с дороги?
— Я спал в поезде.
— Тогда сначала в Петергоф: прокипятим шприцы.
— Мы ещё в Москве все прокипятили, — сказал Склифосовский.
— Сколько часов назад? — поинтересовался Саша.
— Меньше суток. Не волнуйтесь, Ваше Высочество, всё в порядке. Мы уже так делали.
И они поехали в Первый кадетский корпус.
Ростовцев лежал в постели.
— Это мой друг Николай Васильевич Склифосовский, — представил Саша. — Летом он с отличием окончил медицинский факультет Московского университета и получил степень лекаря.
— У вас все отличники, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался Ростовцев.
— Других не держим, — сказал Саша.
Склифосовский осмотрел больного.
— Нужна операция? — спросил Саша.
— Да, — кивнул Николай Васильевич, — обязательно. Даже если пенициллин поможет, останется источник заражения.
— Насколько это срочно? — спросил Саша. — И насколько сложно. Я вызвал Пирогова, но вы тоже хирург.
— Я бы посмотрел на действие лекарства…
Ростовцеву сделали инъекцию и поехали в Мраморный дворец.
Константин Николаевич спустился по лестнице им навстречу и объявил, что Николе ещё лучше.
Саша представил Склифосовского, они поднялись к кузену, и Николай Васильевич осмотрел больного.
— Воспаление есть, — задумчиво проговорил Николай Васильевич.
— Здеккаудер говорит, что решительно началось выздоровление, — сказал дядя Костя.
Никола и правда выглядел ожившим, сидел на кровати, улыбался, и в глаза вернулась привычная шкодливость. Только иногда подкашливал.
— Только его надо очень беречь, чтобы не было рецидива, — добавил Константин Николаевич. — Саша… государь говорил, что у вас очень мало лекарства.
— Осталось три дозы, — признался Склифосовский.
— Отдайте Ростовцеву.
— Дядя Костя, только, если станет хоть немного хуже — ты сразу звони папа́, — сказал Саша. — Я что-нибудь придумаю.
После Мраморного дворца Саша поехал в Царское село, а Склифосовский — в гостиницу.
Вечером пришла телеграмма от Пирогова. Он был готов выехать в Петербург.
«У нас в Киеве тоже есть немного пенициллина, — писал он. — Я возьму с собой».
В субботу пятого декабря царская семья переехала в Петербург. Папа́ сам показал Саше его готовые апартаменты — те самые две комнаты в фаворитском корпусе с окнами на Зимний дворец и Миллионную улицу.
Саша предпочёл бы, чтобы они выходили на Неву, но, как говорится, дарёному коню…
Шёлковые обои в кабинете были светло-золотистыми, почти как у Никсы в Царском только более размытого оттенка. Это Саша одобрял. Но мама́ зачем-то повесила на окна тяжёлые синие шторы. Ну, просил же посветлее!
Темно-синий вгонял в депрессию и вызывал ассоциации на Окуджаву:
Спальня была оформлена в зеленых тонах, даже скорее салатовых. Только шторы были цвета морской волны. Ладно! Хоть не синие.
Саша распахнул их, чтобы видеть небо, солнце, снег и суету города.
А так всё было: большой письменный стол, диван и кресла в кабинете. Правда, тоже синие. Изящной формы люстра с позолотой и масляными, кажется, лампами. Камин с зеркалом над ним.
В спальне, понятно, раскладушка. Над ней — портрет папа́ в овальной раме и иконы Богородицы и Спасителя.
Киссинджер тут же оккупировал хозяйскую кровать, не дождавшись установки когтеточки, свернулся клубком прямо под иконами и включил «трактор».
