Сказав это, полковник улыбнулся и, подмигнув близнецам, принялся за гуся. Казалось, старый барон угомонился - далее он лишь изредка спрашивал Бекасова о Сибири, когда Сергей рассказывал о ней по просьбе Кристофа. После обеда Гротхус, отпустив слугу, решил сам проводить уставшего гостя до выделенной ему комнаты, дабы тот немного поспал после дороги. Неспешно меряя шагами коридоры дома, Кристоф заговорил с Сергеем:
- Не держите зла на отца - он живёт прошлым, вспоминая старые порядки. А как он ругает герцога! О, это невозможно слушать! Бедняга Якоб... - фыркнул барон и спешно добавил:
- Но я-то понимаю заслуги Кеттлера! Он сделал очень многое для Курляндии, гораздо больше, чем владетельные господа, которым хотелось бы разодрать её на уделы хоть под польской короной, под шведской или русской.
- А вы не такой, Кристоф? - Бекасов остановился перед широкой лестницей, ведущей в его комнату, кинув взгляд в мутное окошко в стене, и внимательно посмотрел на барона.
- Я практически разорён, полковник, - простодушно отвечал собеседник. - И, думаю, недалёк тот день, когда я буду наниматься на службу к герцогу, чтобы получать от него скудное жалованье.
Помедлив немного, Кристоф вдруг спохватился:
- Не смею вас более задерживать! Отдыхайте, полковник!
Кивнув барону, Бекасов прошёл внутрь сумрачного помещения, скрипя старыми половицами. Снял китель и сапоги, ослабил ремень.
- Боже мой, что же так душно? - пробормотал он, утирая выступивший на лбу пот.
Взгляд его упал на небольшое оконце, единственное в комнате. Однако решётчатые ставни не поддавались - похоже, их никогда не открывали со времён постройки этого дома. Наконец, справившись со ставнями, Бекасов с удовлетворением вдохнул свежего воздуха, с ветром ворвавшегося внутрь. Выглянув во двор, Сергей увидал старого барона - Вильгельм фон Гротхус, обняв за плечи обоих внуков, вместе с ними наблюдал за тем, как прибывшие с дозора эзельские мушкетёры спешиваются и передают поводья ухаживавшим за лошадьми подросткам.
В начале мая шведы начали перевозить войска в свои сильно уменьшившиеся со времени замирения в Европе владения в Померании. Датчане взирали на эти приготовления с благожеланием. Фредерик даже ответил согласием на просьбу королевы Кристины о займе на сумму более четырёх миллионов ригсдалеров, заложившей при этом Копенгагену не только восточный Мекленбург, но и Новую Швецию[11] в придачу. По мнению же датского монарха, теперь он сможет влиять на выбор наследника королевы. А оное непременно будет и совсем скоро, были убеждены в Розенборге[12].
А вот Никита Романов всё ещё осторожничал - царь не желал раньше времени ссориться со шведами, сначала требовалось закрепить успехи русского оружия в польско-литовских пределах. Что было не так просто - воеводы Хворостинин и Бутурлин, взявши Борисов и Менск, уже месяц топтались у Вильны. Для помощи северной армии царь приказал выдвигаться из Пскова семитысячному войску Ивана Хованского, прикрывавшего границу со шведской Эстляндией. Кроме того, из Великих Лук под Вильну был отправлен сформированный из поместной конницы пятисотенный отряд рейтар, под началом полковника Венедикта Змеева.
Войско любимца царя, князя Черкасского, действовало куда решительнее - захватив сходу Туров и войдя в сдавшийся после недельной осады Пинск, Яков Куденетович в сражении под Кобриным разбил войско гетмана литовского Януша Радзивилла, захватив при этом множество пленных, в числе которых находился и сам гетман, позже с почётом отправленный в Москву. Дорога на Брест для русской армии была открыта. Южная армия князя Трубецкого так же, как и северная, поначалу праздновала успехи - после небольших столкновений войска захватили Брацлав, Бар и Батог, после недельной осады сдался на милость победителей Каменец. Кроме того, несколько отрядов европейских наёмников, недовольных отсутствием жалования, перешли на русскую сторону, присоединившись к армии Алексея Никитича Трубецкого. Не принимая полевого сражения, тающая армия Чарнецкого и Потоцкого вынужденно уходила на запад, теснимая русскими полками и постоянно терзаемая кавалерией и конной артиллерией Трубецкого, умело взаимодействовавшими между собой. В одной из арьергардных стычек с русскими гусарами у городка Бучач смертельное ранение от близкого разрыва гаубичной бомбы получил брацлавский воевода и генерал Подолии Пётр Потоцкий, скончавшийся под Львовым несколько дней спустя. А вскоре, в конце апреля, и сам Львов оказался в осаде армии Алексея Трубецкого, которая по мере продвижения на запад увеличилась в численности едва ли не на треть.
Князь Черкасский между тем существенно проредил войско берестейского воеводы Мельхиора Савицкого, было решившего помешать ему обложить осадой Брест, а Хворостинин тем временем дожимал Вильну, ведя переговоры о почётной для поляков сдаче города. Воевода князь Хворостинин спешил - государь находился в Смоленске, ожидая падения Вильны с тем, чтобы торжественно въехать в город, объявить его владением Руси и официально принять титул Великого князя Литовского.
