– А? Какой «младшенький»?
– Заяц, говорю, смышлёный.
Помолчали. Стопка вздохнул, глядя вслед убежавшему зайцу.
– А ружьишко не помешало бы! Я, правда, не люблю зайчатину. Но если жрать охота…
Мастаков отошел от костра. Глухо сказал, возвращаясь:
– Ну, мороз, ну, давит! Капитально! Скоро моча будет смерзаться на лету!
– Лишь бы в голову не ударила. – Зевая, Сморкухин тоже отошел от костра. В тишине и в темноте за деревьями грозно потрескивало – мороз хозяйничал. Стопка поёжился, шагая к костру.
– Как бы нам крантец тут не пришел! Вся ночь впереди, а уже…
– Не паникуй! – одернул летчик.
– Я не паникую. Я просто говорю…
– Да и я не сложно выражаюсь. Не паникуй.
Сморкухин дерзко посмотрел на летчика.
– Что ты рычишь всю дорогу?
– Помолчи. Жениться он надумал… Техник, в душу мать…
– Надумал! Тебя не спросил!
– Помолчи, говорю.
– Грозный ты дядя, смотрю… – Парень ухмыльнулся летчику в лицо. И подмигнул. И намекнул: – Но есть другие дяди… Погрознее…
Мастакова мелко залихорадило. Кулаки в карманах сами собою взбухли. Он отвернулся. Покусал «пельмень» трясущейся губы. Присел на корточки, ветку поднял, бросил в огонь. И вдруг достал каленый крупный уголек. Взял голою рукой. Покидал с ладони на ладонь.
– Прикуривай, – сказал, бледнея. – Всегда к вашим услугам!
Сморкухин вылупил глаза.
Абросим Алексеевич яростно подбросил уголек над головой. Поплевал на пальцы и тяжело вздохнул, перемогая боль.
– А где он? – спросил Сморкухин, поднимая голову.
– Кто?
– Уголек…
– Не понял! – И Мастаков задрал голову. – Правда, а где он? Ведь он же не упал на землю…
Они посмотрели по сторонам. И вдруг заметили необычный какой-то огонек. Сморкухин прищурился.
– Кто там? Волки?
Мастаков неожиданно повеселел.
– Нет. Путеводный огонек. Пошли. Мысль может становиться материальной! Запомни. Мечты сбываются…
– Чего? Какой материал?
– Двигай ходулями. Женишок!
Путеводный огонь долго водил их по темной тундре. Обходили обрывы. Огибали седые болотины, укрытые инеем. Застывшая ступня Мастакова стала разогреваться ходьбой. Он приободрился, воспрянул духом.
Небо на востоке робко зацветало, – точно голубика вызревала в тундре, выстывшей до звона. Они остановились у реки. Ближайший перекат уже заткнулся. Стремнина рыпалась еще – рычала, вздымала и несла жестянки шуршащего льда, но возле берега мертво сверкало ледяное поле, засеянное редкими крупными зернами отраженных созвездий.
И вот они сидят за пышным, помпезным, шумным свадебным столом. Стопка – весь нарядный, фиг узнаешь. Невеста, медово улыбаясь, преданно смотрит на Мастакова, потом подходит и, вытягивая розовые губки, целует летчика. Благодарит за Степку, за обормота, который уже успел угваздать машинным маслом новенький черный костюм. На столе – пламенеют разноцветные букеты. И вдруг пчела возникла – из букета вылезла.
– Граждане! – поднимаясь, сказал Мастаков. – Вот смотрю я на эту пчелу, на собаку летучую, спину кусучую. Смотрю и думаю. Ну, откуда пчелы на Крайнем Севере? Откуда мед? Сплошная горечь, граждане. Горько. Ох, что-то горько.
И народ за столом дружно грянул:
– Горько!
А губы-то у Стопки болят. Он приобнял жену, а сам кулак показывает летчику. Дескать, погоди, припомню.
Потом Драгулов, дядька жениха, поднялся. Заговорил в наполненную рюмку водки, будто в микрофон.
– Степуха этот, Стопка окаянный, он мне вместо сына. Так получилось в жизни. Спасибо тебе, дорогой Абросим Алексеевич! Я уж думал, не найду Степуху… живым не увижу… Спасибо! Я хочу, чтобы в этот день – для меня счастливый день! – и ты, дорогой Абросим Алексеевич, тоже был счастлив. А что такое счастье летчика? Это небо. И поэтому я хочу подарить тебе, Абросим Алексеевич…
Летчик ушам не поверил, когда услышал. Нет, не может быть. Такое бывает в кино или в сказках. Или – во сне. И в то же время сердце жарко дернулось. Сердце почти поверило. Ведь правильно сказал поэт: «Чему бы жизнь нас не учила, а сердце верит в чудеса!» Абросим Алексеевич разволновался. Салфетку скомкал и отбросил. Взял граненый стакан. Думал только для блезиру подержать. И вдруг – выпил. Резко, одним движением. Будто за спину вылил двести грамм. В груди загорелось, и он осмелел, и попросил Драгулова показать подарок.
Вышли на крыльцо.
Вертолёт стоял, сиял на солнечной поляне перед зданием туристической базы, где справляли свадьбу.
– Новьё! – сказал Драгулов. – Муха еще не сидела.
– Вертолёт? А почему не самолет?
– А потому что, – хмуро сказал начальник полярной авиации. – Дареному коню в задницу не смотрят! Знаешь такую народную мудрость?
Мастаков молча залез в кабину вертолёта, потрогал рычаги, пощелкал кнопками. И в это время к нему подошла стюардесса. В белом халате.
…И он проснулся. И вздрогнул, приоткрывая глаза. Синеватая известь в больничной палате напоминала изморозь, поэтому очнулся он – будто в сугробе. Только снег показался теплым, ватным. И пахло аптекой. В левом ухе звенело. «Комар!» Он вяло шевельнул рукой, пытаясь отогнать комара. А потом в голове промелькнуло: «Комар, пчела на свадьбе. Самолет…»
