– Да не врет он, – заговорили потише. – Газеток заграничных начитался.
– А где он взял их?
– В Канаду летал.
– За газетками? Ну, ты сказанул…
– Говорят, он в Канаде работал. На подводной лодке.
– Летчик на подводной лодке?
– А что ты удивляешься? У них там самолеты с вертикальным взлетом. Нажал на кнопку и полетел.
Делая вид, что заснул, «контрактник», пряча улыбку, отвернулся к белой стене, пропахшей карболкой и пенициллином.
Медицинская комиссия поначалу вообще озверела. Хотели на земле оставить летчика. Кое-как, со скрипом, удалось уговорить. (Драгулов помог, подарил вертолет, как во сне это было.)
И стал Абросим Алексеевич вертолетчиком. Мотался по Крайнему Северу, со зверосовхозами работал, обслуживал рыбаков и охотников. Изредка выпивая, рычал, глядя в окно:
– Коновалы чертовы! Дали милостыню, отломили горбушку неба, чтобы с голоду не сдох. Дети вас кормили бы такой горбушкой…
Снежана гладила мужа по кудрявым сединам, оставшимся после той проклятой ночи, когда он чуть не замерз. Летчик вздыхал и словно бы грозил кому-то:
– Уеду! Хватит…
Жена целовала в небритую щеку.
– Куда ты уедешь? Ездок.
– На юг. Вот этот годик доработаю и все…
– А что на юге делать?
– Знаю что! – Он смотрел за окошко на падавший снег. – Буду там белых северных мух разводить. Здесь их до черта, вон опять полетели!
– А Стопка-то твой… – однажды горько сказала Снежана. – Разводится.
В Норильске – как в большой деревне, трудно спрятаться от людского глаза, от молвы людской. Через два года после свадьбы Стопка завел себе какую-то «швабру», по ресторанам с нею шастал, по клубам ночным. Обидно было это слышать Мастакову.
И опять художник Тиморей Дорогин приехал на Крайний Север. Несколько дней малевал свои пресловутые «натюрморды» – портреты передовиков. Затем спросил у местного начальства насчет рыбалки. И рано утром – петух не кукарекал, – за художником заехала легковая машина.
В аэропорту заканчивалась погрузка. Вертолет навьючили картошкой, солью, мукой, крупой, бочками бензина, переносною радиостанцией…
– Командир! – окликнул Тиморей. – Как насчет парашюта?
– Какого парашюта?.. О-о! – Мастаков не сразу узнал художника. Обрадовался. – Сколько лет, сколько зим?! Мы парашюты выдаем только новичкам. А ты уже – матерый волк. Без парашюта спрыгнешь, если что…
– Спасибо. Только после вас!
Они обнялись. Мастаков спросил:
– Давно здесь?
– Пятый день.
– А что ж не позвонил?
– Все некогда было. А потом узнал, что ты летишь этим рейсом, ну, думаю, теперь-то уж не разминемся…
– Точно. Как твои дела?
– Разнообразно.
Зоркие глаза художника отметили: Абросим Алексеевич постарел за эти несколько лет, покуда не виделись. Ссутулился. Черные кудри превратились в седую стружку.
Хлопнула дверца. Угрожающе крупно подрагивая стареньким железным оперением, готовым отвалиться, вертушка приподнялась, роняя грязные капли с колес, нерешительно потопталась по воздуху и, наклоняя стеклянный чердак, полетела, набрала высоту.
Картинка с воздуха открылась, – будто война растерзала северную землю. Тягачами раздавленные дороги напоминали окопы. Нежилые бараки развалились, точно после пушечных снарядов. Недавно прошедший осенний дождь со снегом разбодяжил на улицах закаменевшую грязь. Мусор валялся по окраинам, и дальше. Горы мусора – печальная печать российского Севера. Синими и красным накрапами мелькали пустые железные бочки из-под солярки, масла и авиационного бензина. Ржавая туша студебеккера, точно ископаемого животного, лежала, раскорячившись, на пригорке у старого раздавленного зимника, заросшего густым ольховником. Огромные железные полозья поблескивали, до серебра отполированные снегами, камнями. На этих полозьях когда-то таскали вагончики для временного жилья, где жили годами в тесноте и помирали романтики советского Севера.
Глядя на эту «живопись», Дорогин затосковал. Однако чем дальше летели, тем смелее природа поднимала голову. Драная шуба осенней тундровой дернины в темных пятнах голого грунта сменилась криволесьем. Замелькали ёрники. В бескрайнем море лесотундры появились березовые и сосновые острова.
Перебравшись в кабину пилотов, Тиморей заулыбался, ощущая себя вольной птицей, парящей над северными просторами. Посмотрев на карту, находящуюся рядом с пилотом, художник спросил:
– Куда летим?
– Сначала на «Стойбище туманов». Потом – к Деду-Борею…
– А мне сказали, что он уехал.
– Уехал. Это я так говорю, по привычке.
Дорогин вздохнул.
– Где теперь искать?! Ума не приложу…
– А что? Зачем тебе Дед-Борей?
Тимоха сказал с грустной улыбкой:
– Усыновить он меня обещал.
– Да ты что?! – Мастаков тоже улыбнулся. – Ну, обещал, значит усыновит. Дед-Борей умеет слово держать.
От зимовья остались только головешки, поросшие кипреем, молодыми сосенками и тальником. «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам!» – невесело думал Тиморей, стоя на скалистом берегу. Озеро штормило, швыряло шапки пены на головы лысых валунов. Чайка всплакнула, пролетая над пепелищем.
