– Дивий мир – дивьи нравы. Быль глаголят иберийцы: «Прежде чем войти, подумай, как выйти».
– Позволь узнать, хозяин, с какими духами ты вел беседу?
– С духами чужой сферы. Они сказывали, что я должен жить в их мире, – он качнул головой, – то был не ирий. В ирии восседает Сварог с павшими воями, они пьют и едят, как положено мужам, и им служат златовласые девы…
– Народ, который меня воспитал, отправляет своих стариков к Озеру Дракона. Там за ними приходит золотая ладья и уносит их в подземный мир предков.
– Пора и нам в путь, пока эта ладья за нами не пришла. Аз голоден, аки медведь–шатун!
Лебеди проносились над синей гладью Ахерона, над тартарской равниной, над бело-золотыми башнями Великого Новеграда. Медленно текли в зеркале рек серые облака, поля томились в бледно-зеленой поросли, и пронизывающий полуночный ветер трепал по просторам долин рыжие осенние листья. Природа затихла. Праздный шум, музыка и веселье переселились в летний дворец властелина Тартарии, протектора Византии, великого короля Яр-Тура, внука родоначальника царской династии – Царь-Сокола.
Бхаратские факиры, туранские крутобедрые плясуньи, глотатели огня забавляли его многоопытных сановников: князя Яр-города, остроносого Мстислава; посадника в Западной Марке бело–вежца Лютеня, защитника страны от гештайнских дикарей; сурового тауранского князя Тегора, ханского придворного жреца Митры Брулетиуса и хранителя казны, толстяка – фряга Лошака. На празднестве присутствовали также горделивые китежские послы Сябры: старший из братьев, Зиновий, преодолел течение Ширки и многодневную скачку, чтобы успеть на Бело-Вежскскую битву, слышал шепот духов и видел пресловутые китежские чудеса.
Гулко стуча копытами, во все концы Тартарии двигались караваны под охраной ордынцев. Замысловатыми тропами, мощеными литым камнем трактами, древней Дорогой Ханей; заносимые метелью Ванахейма и песчаным ураганом Хамата, палимые зноем в иссушенных степях Гиркании, на студёных перевалах Ингерманландии, погруженные во тьму туч подземных домен Чуди – они прославляли Тартарию всюду, где реял на ветру черно-золотой штандарт Орды.
Восседавшие на престолах соседних стран монархи, наполовину связанные династическими браками, признавали главенство лествичного права рода Царь-Сокола, а слово его потомка чтилось на бескрайних просторах Западного материка.
Внуку Царь-Сокола, наследнику Яр-Туру, непривычен вкус степного ветра. Царь кутается в китайские шелка и иберийский бархат, расшитые самарскими златошвеями, и былям о богатырях предпочитает замысловатые притчи мудрецов митраэмов. Вдыхая аромат благовоний, он испрашивает толкований снов и знамений, обретает плавную поступь, а раздобревших воевод, забывших упоение дикой скачки и исступление схватки, Яр-Тур потчует крепкими медами, пением манерных, сладкоголосых певуний с тонким станом.
Но, несмотря на дурман тридцатилетней изнеженности, ветер странствий каждую весну волнует его, словно простого искателя приключений. Тогда в Яр-Туре гудит голос крови деда, удалого венеда, начавшего странствия безвестным варягом, и завершившего их золотыми оттисками в памяти веков именем легендарного правителя да прибитыми на врата поверженных столиц щитов с грифонами.
В одну из подобных вёсен, у зазеленевшей проталины близ ручья, Яр-Тур встретил Лелю – юную горянку. И пусть наряд ее не был украшен рубинами и жемчугами, волосы девушки отливали золотом ярче златоцвета, а кожа её была белее морской пены. Нежнее лепестков речной лилии были ее пальцы и ладони, грудь и шея – белее лебединой, щеки же – ярче пунцовой наперстянки. Тут же он дал себе слово подарить ей венец… Три весны прошло с тех пор, Леля стала признанной при дворе фавориткой, но окружение короля изо всех сил препятствовало ее восшествию на престол.
_________________
Царь нахмурился, качнул копной русых волос, отгоняя беспокойство, и подозвал тиуна.
– Уж кони застоялись на нивах, и мечи поржавели в ножнах… – проговорил он. – Не пора ли свертывать скатки да грузить шатры?
Лицо толстого царского придворного налилось кровью, и он разразился хохотом – царь говорил о сборах в дорогу, как одетый в продымленную овчину венед. На самом же деле ханский переезд из летнего дворца в столицу представлял собой невиданно роскошное и многолюдное шествие: разряженные ловчие со львами и ручными медведями в поводу; закованные в вороненые латы всадники с реющими по ветру стягами; инкрустированные лазурью, глазуритом и золотом повозки вельмож; длинные вереницы равнодушных, мохноногих бело-вежскских тяжеловозов, везущих необходимый дворцовый скарб. А сам правитель разве поедет верхом по пыльному тракту в жестком ордынском седле, а не в позолоченной колымаге, запряженной цугом и обитой изнутри туранскими коврами и выложенной шелковыми подушками? Что и говорить, царь умеет тонко пошутить!
