Для переправы пана Мнишка через Москву-реку в Дорогомилове был устроен диковинный мост на канатах, без свай, оканчивающийся триумфальными воротами, со всяким убранством, позолотой и свежей зеленью. К этому мосту в полдень 24 апреля выехал главный руководитель всего приёма – боярин Басманов – в сопровождении полутора тысяч дворян и боярских сыновей, разодетых в дорогие наряды, на прекрасных лошадях с серебряной сбруей. Сам Пётр Фёдорыч был одет не в кафтан, а в польское гусарское платье, вышитое золотом, с блестящими крылышками позади; конь же его был покрыт под седлом польским ковриком с латинскими буквами из алмазов. С ним повели четырех дивных лошадей в богатейших, украшенных изумрудами сёдлах, предназначавшихся для государева тестя и его трёх, дотоле неизвестных, родственников. На пути от триумфальных ворот до самого годуновского дворца, где было приготовлено помещение для пана, стояли в праздничных одеждах дворянские дети, стрелецкие начальники, купецкие старосты и огромные толпы народа. Под звуки весёлой музыки, пальбы из ружей с кремлёвских стен и радостные клики толпы въезжал сандомирский воевода в столицу своего зятя и, не сдерживая своего настроения, смеялся всю дорогу. Этот богатый, жадный, чванливый поляк, ничем не выдающийся в своём отечестве, здесь чувствовал себя первым лицом после царя и царицы и держался с крайним высокомерием. За ним ехало более четырехсот человек свиты – роскошно одетых шляхтичей, с любопытством и не без презрения посматривавших на «подлых москалей» и на город, известный в Европе под именем «дикой Москвы». Пышная боярская встреча была устроена Мнишку и во дворце, но свиданья с царём в этот день не было – по придворному обычаю, гостям полагалось отдохнуть с дороги, покушать и сходить в заготовленную баню, известивши государя о своём здоровье[21].
На другой день наречённый тесть был принят Димитрием в новом дворце, в обстановке, превосходившей своим блеском все представления старого вельможи и его знатной, напыщенно-гордой свиты. Балдахин над царским троном был унизан крупным жемчугом, всюду сверкали бриллианты, а один алмаз над головою царя был больше грецкого ореха и горел как звезда, привлекая внимание поляков, любителей камней. Золотые колонки на таких же львах, драгоценные ткани и ковры, одежды бояр, аромат восточных курений производили настолько сильное впечатление, что приёмная польского короля вспоминалась гостям как довольно скромная. Мнишек воочию убедился, что те невиданные сокровища, какие он получил от царя у себя в Кракове, лишь скудная доля того, что имеет этот государь, едва ли не богатейший из всех королей Европы.
Отвесив посреди залы большой поклон, воевода подошёл ближе к трону и произнёс длинную речь, в которой расхваливал добродетели Димитрия, и особенно главную из них: женитьбу его на Марианне, потом хвалил свою дочь и в заключение – самого себя. Димитрий внимал с видимым удовольствием, хотя и знал, что старик льстит ему не бескорыстно, но всё-таки приятно было слышать восхваленья не от московского «раба», как он мысленно, а иногда и вслух, называл своих бояр, а от свободного и знатного вельможи, подданного другого государства. Он весьма охотно ответил бы тестю также похвалами, но уговорился ещё накануне со своими «ближними» держать придворный чин во всей строгости, а потому молчал; за него отвечал Мнишку великий секретарь Афанасий Власьев.
