После приёма пригласили дорогих гостей на обед и привели в большую столовую палату, уставленную по всем стенам драгоценной золотой и серебряной посудой на широких бархатных полках и резных красивых тумбах. Чего тут только не было! Итальянские и английские кувшины, русские жбаны, фигурные сосуды из далёких восточных стран закрывали стены и красовались на столах в виде львов, драконов, грифов, оленей, кораблей и башен. При входе на особой подставке высилась серебряная с позолотою ваза величиной в человеческий рост, из которой лилась струя душистой воды в небольшое, тоже серебряное, корыто, уходя оттуда по незаметной трубе в подполье. Это было приспособление для умыванья рук, согласно польскому обычаю, перед обедом; четыре стольника держали тут же чистые, расшитые шелками полотенца, имея их ещё целую стопку наготове. Поляки охотно мыли руки, взглядывая с явной брезгливостью на русских бояр, не подходивших к умывальной вазе, садившихся за стол с грязными руками и при этом не употреблявших вилок. Обед был шумный, гремела музыка, кричали на многочисленные здравицы «ура!» и «виват!», лилось заморское вино, а с ним и речи одна другой громче и веселее. Царь чувствовал себя неплохо, пил немного, но от тостов не отказывался: с наслаждением говорил он с прошлогодними знакомцами, снова заимствуя у них уже забывшиеся хорошие жесты, повороты и лощёную вежливость. Особого внимания он никому в отдельности не оказывал, держался со всеми ровно, как радушный хозяин, за исключением одного двадцатилетнего юноши – князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, коему выказал явное благоволение. Познакомившись с этим князем вскоре после прибытия своего в Москву, Димитрий сразу же почувствовал расположение к его неглупому взгляду, бесхитростной речи и дал ему чин государева мечника, то есть заведующего царским оружием. Поручая ему почётные службы, вроде поездки за царицей Марфой в монастырь, царь всё время хотел иметь его близ себя, но как-то постоянно упускал из виду – князь, незаметно уклоняясь от почестей, предпочитал по каким-то причинам оставаться в тени. В качестве царского мечника он стоял сегодня с мечом в руках во время приёма Мнишка, что считалось высокой честью, а сейчас, за обедом, находясь около царя, наблюдал за подачей кушаний и вина. Заметив, что Димитрий принимает пищу без предварительного опробованья её подающим дворянином, он сказал, что «сие негоже – всяку снедь должен на очах царя отведать сначала кравчий, а потом уже и государь».
– Старину московскую чтишь? – спросил царь.
– О нет, государь! Иные мысли у меня…
– Пужаешься отравы тайной?
– Времена живём лихие, – ответил князь тихо, – берегчись треба всякий час!
Царю понравилась такая заботливость, и он поднёс Скопину вина из своего кубка, сам же выпил с ним из другого, а кроме того, пользуясь минутой, когда никаких здравиц не кричали, немного поговорил с ним. Он предложил юноше переселиться во дворец и занять покои, оставшиеся после Отрепьева, с прибавлением ещё разных горниц, и быть, таким образом, всегда подле царя. Но молодой князь решительно уклонился от такой чести и просил отправить его к собирающемуся за Рязанью войску, ибо среди придворной жизни он не чувствовал себя на месте. Димитрий, разделяя в душе такие взгляды, обещал ему это, но приказал остаться в Москве до окончания предстоящих свадебных торжеств и приёма королевских послов, едущих вместе с невестой.
Обед затянулся до вечера, поляки были, видимо, довольны и честью и вином; бояре, уже отчасти научившиеся себя держать, оказались на высоте приличия, то есть не падали под стол, не блевали на ковры и почти не сквернословили. Царь ушёл к себе в прекрасном настроении.
