Царицына карета остановилась в кремле у Вознесенского монастыря, где для Марины было приготовлено старинное, но пышно отделанное помещение; игуменью загнали в маленькую келью, попов и дьяконов перевели в соседний Чудов монастырь, и даже просфорню превратили в комнату для приехавших с царицей прислуг. Все жители монастыря уже с утра дожидались гостей, а с полудня вышли к воротам, окружённым большой толпой народа, и стояли в полном чине, с хоругвями, иконами и святой водою. Впереди всех была Марфа, в новой рясе и клобуке, со сверкающим бриллиантовым крестом на груди, висящим на богатейшей жемчужной нитке – той самой, что в прошлом году подарил ей архимандрит Сергиевой лавры. За ней стояли старая игуменья, духовенство, все чернички, служители, певчие и опять толпа, заполнявшая весь двор. Непрерывный колокольный звон заглушал пение, со всех сторон неслось «ура», народ теснился, и сотни глаз пожирали выходящую из кареты одетую в невиданный иностранный наряд наречённую царскую супругу. Поклонившись невесте в пояс, Марфа боязливо взглянула ей в глаза и, поразившись красотой, смутившись гордого взгляда, не знала, что сказать, но та сама заговорила на не совсем правильном русском языке.
– Да бывает здрава царица Марта Теодоровна на многи лет! – сказала Марина и, подойдя вплотную, обняла монахиню и поцеловала в губы.
Это было не по-русски: тут все ждали, что молодуха упадёт свекрови в ноги, затем попросит благословенья, поцелует ручку и уж после сего обнимет матушку, коли та сего пожелает. Но Марфа не знала достоверно, какие теперь порядки при встречах, – всё пошло по-новому и может, невестка творит то самое, что надо, а вот как ей, иноке, держать себя с гордой полячкой – неведомо! Жаль, что не подумала об этом загодя и не посоветовалась с патриархом! Однако, когда она взглянула ещё раз на Марину, то ей показалось, что никакой гордости в лице её нет, и, несколько осмелев, она истово, по-монашески, благословила её, промолвив с волнением:
– Уж кака радость-то! Слава Господу!..
Но дальше она опять не знала, что говорить, и перекрестилась сама; коснувшись при этом рукою своего нагрудного креста, она вдруг как бы вспомнила, что именно ей надо делать. Обеими руками она сняла с себя драгоценный крест, поцеловала его, потом, осенив им невестку, надела ей на шею и, тщательно поправив, полюбовалась косым взглядом со стороны. Алмазы выглядели на дорогом платье более уместно, чем на чёрной рясе, и не так бросались в глаза. Народу это очень понравилось, отовсюду кричали: «Буди здравы обе царицы!», а хор грянул: «Тебе, Бога, хвалим!» Марина быстро оценила подарок, особенно жемчужную нитку, которую тут же поднесла к глазам, и сказала очень ласково:
– Благодарю царицу Марту, спасибо ей! Пусть Бог посылает Марте здравия!
Она перекрестилась по-латынски, поцеловала крест, потрогав крупные камни пальцами, потом поклонилась Марфе, но не в пояс – по-московски, а лишь головою, и снова показалась старой царице неприступной гордячкой.
Марину Юрьевку провели в приготовленные для неё комнаты, которые, несмотря на шёлковую обивку, множество золота и серебра, она нашла тесными, неудобными и скучными, пропахшими ладаном и «монашьей вонью». Сию же минуту подали сюда обильную еду (в Москве считалось, что с дороги всякий хочет прежде всего есть, и уже вошло в обычай кормить приезжих без промедленья). Но монастырские кушанья показались царице такими невкусными, даже отвратительными, что сначала она подумала, уж не в насмешку ли они поданы, и чуть не расплакалась. Утешилась лишь, когда увидела, что всё принесённое с жадностью поели русские архиереи, игуменьи и сама Марфа, очень смешно хватая куски руками прямо с блюд и громко причмокивая губами. Они напомнили ей косматых медвежат, живших у неё в саду, которые так же чавкали, когда она кормила их сладкими грушами, но те были веселы и забавны, а эти ведут себя как на похоронах, едят, не говоря ни слова, смотрят заискивающе, но далеко не дружелюбно.
Ей самой не хотелось ни есть, ни пить, а лишь отдохнуть от беспрерывного, небывалого шума, который сегодня сопровождал ее всю дорогу от моста до самой этой комнаты и сейчас все ещё несся в открытое окно. Очень хотелось снять с себя тяжёлое и неудобное парчовое платье, вытянувшись, полежать на кушетке, вздохнуть всей грудью и поболтать со своей служанкой Стасей. Оставив кушающих, она перешла в спальню – дальнюю комнату с окнами на двор, тихую, полутёмную, видимо очень старую, и, позвав девицу, переоделась, расположилась на отдых. Громада новых впечатлений так давила на всё её существо, что невозможно было ни о чём подумать: всё сливалось в один небывалый торжественный крик, заглушающий не только мысли, но и все чувства, кроме неумолчного тщеславия!..
