– Не сумневайся, батюшка! Кто тут меня знает? И в Москве-то, почитай, все уж забыли. Обман же сей не твой, а Пушкина и мой. Яз и сейчас, как с телеги слез, народу объявил имя-знание своё и вельми угодил всем – назад нельзя вертаться. Борисовым же воеводам сие слышать лихо будет, ибо как можно тебя Отрепьевым звать, когда оный Гришка Отрепьев вживе при тебе стоит и все его видят! Добре придумал Гаврила Иваныч – верный твой боярин!
Уже давно, с самого Чернигова, когда впервые увидел он царскую грамоту, именовавшую его Гришкой Отрепьевым, удумал Димитрий Иванович об опровержении сей клички и теперь был так поражён и обрадован простой выдумкой Пушкина, что возражать не решился. Неотразимое доказательство различия двух людей – Гришки и царевича – было налицо, и с этого дня Отрепьев всюду находился при Димитрии, присутствовал на приёмах послов, писал бумаги, давал их на подпись царевичу, прикладывал его печать и отсылал куда надо.
Никто ни разу не сказал, не намекнул ему о прежнем имени, никто не признавал знакомым.
Но однажды в вечерние сумерки он, проходя переулком, услышал за собою:
– Друже Прокопе! Постой малость! Догнати тя не могу.
Оглянувшись, он увидел старого приятеля Мартына Сквалыгу, видимо ему обрадовавшегося. По сторонам никого не было.
– Яз боле не Прокоп, – тихо сказал названный Отрепьев, – николи ты не зови меня по имени. Сейчас недосужно языки чесать, да и не место здесь, – заходи ко мне завтра после обедни, всё изъясню тебе.
– Да где стоишь-то, милый?
– В государевом доме живу. С заднего крыльца войдёшь – там пропустят, яз упрежу.
– Господи помилуй! Что же сие знаменует?
– Потерпи до завтра, отче, – не засохнешь от любопытства. Всё скажу тебе по совести. Да не болтай о нашей встрече.
Возвратясь к себе, он узнал о приезде боярина Пушкина в Путивль, и лишь только увидел его в доме царевича, как сейчас же заявил о необходимости поговорить.
Поздно вечером Гаврила Иваныч, освободившийся от долгой беседы с Димитрием, принял наконец Отрепьева и выслушал сообщение о встрече с Мартыном.
– Дело худо, – сказал Пушкин, – треба сего монаха отсюда куда-нибудь спровадить.
– Он и царевича углицкого в лицо знал и ещё многая ведает, любопытен же, как сваха купецкая, а молчать не умеет, везде шатается и вести разносит – за то и кормят игумены. Завтра утрева ко мне зайдёт – не знаю, что и говорить ему о себе, как соврать, чтобы поверил.
– Мели, Гришуня, что хочешь – твоё дело, но беспременно приведи его ко мне.
– Привести можно, Гаврила Иваныч, да спросит он, откуда боярин его ведает. А лучше бы ты сам зашёл в мою горницу посля обедни и, как бы ненароком, застал его у меня. Складнее будет.
– Добре. Завтра приду.
На другой день Пушкин, зайдя в комнату письмоводителя, увидел стол, полный яств, кувшины мёда и двоих приятелей, уже навеселе.
– Ну и порядки у вас в дому, – начал он, – ни слуг не дозовёшься, ни ключей не сыщешь. Хочу знать, написал ли ты царевичеву грамоту в Пермь и где она у тебя?
– Не успел, батюшка, Гаврила Иванович, ныне напишу, прощенья прошу. Да может, не побрезгаешь, боярин, хлебом-солью, скудостью моей, присядешь хошь на малую минуту. А се – друг мой старинный, инок Мартын, пришёл царевичу послужить, чем может.
Мартын поклонился. Пушкин выпил чарку мёду, крякнул, пожевал пряничка, пастилы яблочной и спросил:
– Издалече пришёл, святой отец?
– Из Курска, батюшка: ещё на Масленой пришёл к царевичу Дюже рад, что многажды видел его и наслышан лестно. Любит его народ здешний.
– Вот на Москву с ним пойдём, Бориса воевать будем.
– Пошли вам Господи победы и одоления.
Осторожно поведя разговор, Пушкин довольно скоро добился откровенности Сквалыги и расспросил его о знакомстве с Прошкою, о посещении дома царевича Димитрия в Угличе, о его смерти и об отроке Юрии, коего видел он в Москве у Романовых.
– Вельми сходен был отроча тот на маленького царевича, а нынешний царевич Дмитрей такожде похож на того и на другого, да токмо…
– Что токмо?
– Царевич углицкий – не тем будь помянут – зол был прелюто, кошек давил, кур любил резать ручками своими. Сей же Дмитрей Иванович – дай Бог ему здравия – милосерден зело, мухи не обидит. А ещё…
– Ну… – И Пушкин подлил мёду. – Кушай, отче, мы рады гостю.
– За твое здравие, боярин! Пошли те Господь!.. А ещё недуг был у царевича углицкого, лихая хворость, падучая. На землю падал с пеною в устах и бился, потом стихал и здрав был. Сам аз того не зрил, но от людей тамошних слышал. Может, и ложно баяли, а может, исцелил его Господь – у нынешнего государя болезни такой нету.
– Хоть и недолго ты у нас пожил, а видел много, отец Мартын, – глаз у тебя зоркий.
– Можа, оттого и зоркий, что за долгу жизнь зрил много.
– А боле ты ничего здесь не приметил?
– Прокоп Данилыч хотел поведать мне, почто он Отрепьевым стал тут прозываться. Аз и сам малость смекаю, но тайну хранить умею, особливо же когда благодетели мои не оставляют меня, старика, своей милостью.
– О милости не сумневайся, святой отец, – сказал Пушкин, – не поскупимся! Но мне пора! Да благословит Господь трапезу вашу! Прощайте, други!
