– Стоит нам открыто заговорить о заговоре, это мигом подтолкнёт Клеомброта к действию, – вслух рассуждал Эфхенор. – Ставки в этой игре очень высоки. Клеомброт пойдёт до конца, я его знаю. Он либо уничтожит нас, либо погибнет сам.
– Верно! – закивал головой Гиперох. – Вспомните, друзья, что натворил в Спарте царь Клеомен. А ведь Клеомброт его брат, в нём течёт такая же буйная кровь!
Аристократы, собравшиеся на застолье у Эфхенора, решили действовать хитро и осторожно, вняв совету Эпигея, который предложил каким-нибудь образом поссорить между собой Леотихида и Клеомброта. В таком случае, полагал Эпигей, один из главных заговорщиков непременно примкнёт к эфорам, которые с его помощью уничтожат второго.
Однако вскоре произошёл случай, который спутал все тайные замыслы Эфхенора и его друзей.
Леотихид, опираясь на своё законное право, расторг помолвку Дафны с Фанодемом, племянником Эпигея. Но эфоров возмутило не это, а то что Леотихид обручил Дафну с Аристодемом, на котором лежало позорное клеймо «задрожавшего». Поступок Леотихида был вызывающе дерзким, это вызвало бурные пересуды среди граждан Лакедемона. К неудовольствию эфоров, симпатии большинства мужчин и женщин были на стороне Дафны и Аристодема. Фанодем же из-за своего склочного нрава вызывал неприятие у многих, кто его знал.
Эфоры не могли смириться с тем, что Леотихид своим обручением Дафны и Аристодема, по сути дела, снимает с последнего клеймо изгоя. Усмотрев в этом грубое нарушение закона, эфоры вызвали Леотихида в суд. Судебные функции находились в ведении герусии. Старейшины стали разбирать эту тяжбу, выслушав мнения обеих сторон. Поскольку Клеомброт на суде выступил в поддержку Леотихида, старейшины объявили помолвку Дафны с Аристодемом законной. При этом старейшины сослались на старинный лаконский обычай, согласно которому единодушное решение спартанских царей перевешивает любое постановление эфоров.
Рассерженный Эфхенор попытался обжаловать вердикт геронтов, заявив, что Клеомброт не царь на троне Агиадов, а всего лишь опекун малолетнего царя Плистарха. Старейшины отклонили протест Эфхенора, сославшись на другой закон, дарующий опекуну все прерогативы царской власти до совершеннолетия царственного отпрыска.
Выйдя из себя, Эфхенор дал волю своему гневу. Он стал осыпать геронтов ругательствами, называя их «стадом выживших из ума баранов» и «прихвостнями Клеомброта». Мол, в угоду Клеомброту геронты готовы раскопать древние, давно забытые законы и обычаи, лишь бы унизить эфоров.
Старейшина Евриклид, председательствующий в суде, напустился на Эфхенора с суровыми упрёками. Обращаясь к своим коллегам-геронтам, Евриклид предложил им немедленно исключить Эфхенора из списка эфоров за неподобающее поведение на суде. Благо существовал закон, позволяющий смещать высших магистратов с их должности за некрасивые поступки.
«Мне горестно видеть, что желание Эфхенора властвовать перевешивает в нём стремление соблюдать законность», – промолвил Евриклид.
Было проведено голосование, в котором приняли участие все двадцать восемь геронтов и оба царя. Голосующие опускали в сосуд чёрные и белые камешки. Чёрный камень означал смещение с должности, белый – наоборот, означал помилование.
Эфхенору повезло, перевесом всего в один голос он был оставлен в должности эфора-эпонима.
Эфор Демонакт настоял на том, чтобы церемония обручения Дафны с Аристодемом происходила со строгим соблюдением всех формальностей. По закону женщина, изъявившая желание сочетаться браком с человеком, лишённым гражданских прав, была обязана совершенно обнажённой пройти со своим избранником от храма Гестии до своего дома. Богиня Гестия считалась покровительницей домашнего очага.
Дафна выполнила этот обряд, пройдя без одежд почти через весь город, невзирая на пронизывающий ветер. Поскольку был разгар дня, поэтому прекрасную наготу Дафны узрели многие жители Спарты. Эфоры послали своих слуг, чтобы те проследили за Дафной от храма Гестии до её дома. Если бы на этом пути Дафна, не выдержав холода, укрылась бы плащом или покрывалом, предложенным ей любой случайной прохожей, тогда её помолвка с Аристодемом могла быть расторгнута. Но этого не случилось, к немалой досаде эфоров.
Один из местных поэтов по имени Кеас, увидевший нагую Дафну, шествующую рука об руку с Аристодемом, сочинил стихи о ней, которые мигом разошлись по Спарте. Эти стихи можно было прочесть на стенах домов и на каменных изгородях. Какой-то недоброжелатель ночью написал стихотворные вирши Кеаса даже на стене Эфхенорова дома.
Творение Кеаса звучало так:
