Радостно гикнул царевич Иван, весьма забавою довольный, развернув храпящего, косящего дико на мертвечину коня обратно к своим покоям. И все провожатые – за ним ринулись. Только комья снежно-грязные из-под копыт.
– А ты говоришь – опала, – Вишняков вернул шапку на голову.
– Как здравфие государ Ифван Фасильевич? – раздалось рядом.
Двое иноземцев, недавно присоединившихся к жителям Слободы, оказались за их спинами, с всегдашними железными улыбками.
Не зная толком, как следует сноситься с ними, и уже прослышав о неких делишках расторопных приезжих, молодцы не торопились с ответом.
– Да, слава Богу, хорошо всё. Вишь, и царевич здрав и весел. Выметает нечисть с землицы нашей, стало быть. Добрый будет государь! – Пронский обернулся к товарищам, дружно кивнувшим.
– То хорошо! – с неким полупоклоном согласились подошедшие, одетые, как и все почти вокруг, в чёрные, но не монашьи, а немчинские кафтаны.
– А чего это вы, служивые, не по порядку прибраны? – искренне озаботился Вишняков, на них глядя.
– Отчего же?
– А оттого же – ни метлы при вас, ни головы пёсьей. Не порядок то! Слыхали, небось? Закон для всех воинских придворных вышел. А не слыхали – так видали. Царевич – отрок, и тот по закону государеву бытие своё правит. А вы чего же?!
Переглянувшись, иноземцы решили, видно, поздорову убраться.
– Это хто такие? – намереваясь удалиться по своим обязанностям, спросил один молодец.
– Немцы. Шлихтинг, толмач при аптекаре, и энтот, как его…
– Штаден?
– Не… Тот по-нашему знатно балакает.
– Таубе!
– А и шут с ними.
Утихомирился этот котёл далеко после заката.
А в тереме царицы, за её дверьми узорными, в сенях горничных, девки на ночлег готовились. На лавках своих, в привольном праве, как положено в тереме высоком, располагались, заботы свои завершив.
– Ой, Дарья, да тебе не показаться этак завтрева! – деловитая Паня поднесла свечечку и рассмотрела синяки и кровавики на лице подруги. – Бодягу надо ещё.
Принесли из холодных сеней, к крытому гульбищу примыкаемых, туесок с кашицей бодяжной. Намазали опухшие места, по которым била кулаками и чем попало царица Мария. И на спине тоже.
– Ой-фу, гадость же…
– Да полно, на треть-день всё пройдёт!
Переплетая косы, отпиваясь мёдом с малиной и мятой, а кто – и рассольчиком огуречным, девушки теремные-спальные, все пять, по своим лавкам разошедшись, всё не могли успокоиться. А как говорить, коли всё слыхать, если издали…
Встали ночи среди, темноты, по холоду, святочные гадания затеяли, из последних сил, в плошке оловянной воск начали капать в воду, и сошлись этак вместе плотно, босые, перед свечой, забывшись, наконец… Рубахи до полу как-то согревали, и, всё же, царские половики шерстяные. И лукавые черти полезли в головки их тотчас.
– Ну и чо видишь?
– Молодец идёт, как будто!!! Ах, и хорош так!!! Станом гибок, аки лозина, очами светел, сокол, а уж…
– Да ладно! Боярин, что ли?!– с беззвучным хохотом отвечали подружки.
– Ой… да на нём – серьги, никак! – царёв то стольник ближний, не иначе!
– Кравчий?! Не женат он, и правда…
– А хорош, подруженьки…
– Не поминай его лучше к ночи, Луша!
– Это почему?!
– С нечистым знается, сказывают!
– Это как же?! Государь ведь…
– А хорош, подруженьки!.. Этак договоримся!
– Да тссс!!! Уймись!!! Тебе-то что в нём! – рассудительная Паня похотела умерить пыл их, прилушиваясь к спальне царицы.
– Мне-т ничего, а царица вон млеет… Да полно, девки, не проняло вас, что ли?!
– Оттого и бесится пуще…
– Она всегда такая!
– Не всегда! Особенно нынче что-то яриться…
– Известно, что!
– Ой, брось, выдумывать бы тебе всё!
Они пересмехнулись, и тут же вернулись к гаданию…
– Да ничего не видно. Конья башка! Вон! Давай капай ещё. Или… не башка это, нееет!
– Ну, что есть – то есть, подруженька, видать за коня замуж пойдёшь! Нешто, князь Охлябинин овдовеет?!
Тут рассмеялись снова все, давясь в подолы, чтоб не разогнали.
– А кравчий, говорят, нагулянный!
– Это как же?!
– А так, – самая уважаемая, давняя и сильная девка Паня держала тишайшую речь, пока сменяли чашку с водой для следующего гадания, и свечу – в поставце. И тряпичку с бодягой – для Дарьиных синяков.
Посмотрели на двери царицы. Было тихо пока…
– А так, что, говорят, дед кравчего нынешнего, Данила Андреич, увёз Елену Курбскую без благословения!
Они отпали и присели на половик.
– Как – Курбскую?! Княгиню?!
– Да! Княжну тогда ещё, тётку, двоюродную, вроде бы, тому князю, что убежал в Литву… И они ненавидят друг друга из-за Елены той!
– Кто ненавидит?
– Дура! Курбские – Басмановых… Он же Елену-княжну увёз!!! Без венца с нею возлёг! Всему роду – поруха! Позорище…
– Да как же… И не судил его никто?!
– А вот так! Говорят, великий князь Василий заступился за любимца… Дело-то и сокрыли!
– А…
– Молчи!
– Это почему! Выходит, воевода-то Басманов – Елены сын, что ли?!
– Никто не знает! Говорят, Данила привёз младенца невесть откуда жене, и всё тут!
– Какой жене?
– Да не знаю я!
– И что?
– Ничего! Елену ту Курбскую – в монастырь, вроде бы, а сына её Данила Басман себе оставил, ибо кровь в нём ихняя, огневая, степная, горная, нехристианская… Воинственная! – голос рассказчицы стал загадочным.
