– Как так?!
– А то не видать! И воевода тоже …
– Что?! – они тихо сгрудились вкруг Пани, затаив дыхание.
– "Что"! Тоже сына нагулял! Говорят, от русалки…
– Ой!
– Вот и ой! Сказывают… – и тут Паня махнула младшей, чтоб глянула тихонечко, не слушает ли кто под дверьми их. На носочках девушка вернулась. – Так вот, сказывают, русалка старому воеводе дала ключ тайный, как сынов заиметь после вдовства и лет немалых… С первой-то женою двадцать лет прожил, а детей не было… И что кравчий – то русалки первенец! В терем принятый… А уж после, будто, воеводе жена вторая и родила своего…
– Да что только придумают… – молвила уставшая Дарья, трогая припухшую щёку, воняющую противной бодягой.
– А какой доход русалке-то от того был? Ни мужика, ни дитёнка…
– А их не поймёшь! Чего хочут от человека – никто не знает… Иных сразу губят, а иным торг-договор заманчивый предлагают. Говорят, по нему в свой срок даденное вернуть надо! Сына утопить там, то есть… На том болоте, иль омуте, где взял! Но никто не слушается, добро русалочье берёт, и обмануть их Христом хочет. Только ещё никому этого не удалось провернуть, и по договору навьи силы своё всё равно изымут, не так, так этак…
Девушки замерли, не дыша.
– То есть, кравчий государев – и впрямь, сын русалочий?!
– Ну а как ещё… Вишь, как наша бесится, неспроста же! А государь его возлюбил так, что совестно сказать… Да и на него поглядеть – не поймёшь! Красавец по всем статям, а ведь дух смущает не-таковски… А они там, в горах черкесских, толк в нечистом свой знают! А уж она лютует на кравчего!
– Ой уж и знают… – отворотилась Дарья, презрительно даже. И всхлипнула.
– Что, не веришь в это?
– Да дуры вы! Кравчий ей – как калач перед свиньёй несожранный! – и Дарья плюнула, точно мужик, с досады, и отворотилась, и пошла к лавке своей. – В терем вхож, а не даётся. Разве не хочется, чтоб красавец молодой за тобой приударил! Хоть бы и так, не до греха – прости, господи, не скажу скверного – а всё одно душа просится погулять.
– Чую, договоримся мы, Дашка…
Замолкнув в страхе и восторгах тайных девушки разошлись по своим постелям.
Огонёк свечи истаял сам собой перед гадальной плошкой.
Москва. Кремль.
Государева кабинетная комната.
14 февраля 1565 года.
"Десятой Баранов, дворянин, – борзятник тоже знатный…" – в двери, раскрываемой перед ним стрелецкой стражей, возник густой размеренный голос воеводы. Федька вошёл и поклонился. С удивлением отметил, что беседовали батюшка с государем за зернью114, а шахматы отставлены были со стола перед ними на другой. Государь встряхнул костяшки в руках и выкинул, глянул мельком, с досадою небольшой, на выпавшее, и обернулся к Федьке, в поклоне волосами шелковыми завесившемуся.
– И что же, злобу на волка115 ставит?.. Пойди к нам, Федя.
– Отменно, государь! Псы как один свирепые, что бесы, от его выучки выходят. И на кабана с гончими его в Рязани хаживали примерно.
Федька распрямился, кудри тёмные взлетели и пали вкруг лица и по плечам, душистые от индийских пряностей, масла розмаринового с корицей, и омовений тимьяновых, на меду лесном настоянных. Шагнул на ласковый привет государев.
– Сказывай, что там. Опечален чем?
– Да Вяземский сейчас передал: воротилась погоня давняя твоя, государь, все в мыле. Петра Горецкого привезли в кандалах, в Литве настигли. А Юрия не нашли. Укрылся крепко.
– Выходит, младшой посметливее Петьки оказался. Вот как судьбина оборачивается… А ведь Петька до тебя, Федя, тоже рындою в походе начинал. Кравчим при мне ходил… Под Полоцком уж сам воеводствовал, и над передовым полком ставлен бывал, со знатнейшими вряд. Ни в чём, кажется, чести его порухи не случалось от нас. Отчего не стало ни в ком совести, Федя? Да ладно б, совести – рассудку не стало! Чем от меня за Курбским вослед драпать, его наущений наслушавшись, лучше б ко мне первому пришёл, слово умное молвил, правильное, как Андрюшка Телятевский – своим бы разумом пораскинул, а не застращался бы, изменное дело прежде данной клятве предпочтя, теперь бы не в кандалах тут оказался, а в почестях. Об чём они, собаки, промышляют только… – со вздохом Иоанн вернулся к костям на бархатном покрывальце, безнадёжностью взмаха руки в искристых перстнях признавая кон свой проигранным. – Не везёт мне нынче, Алексей! Назначай на завтра на полудень Соборный суд116. Синод сам назначу. Нечего медлить.
– Да уж и так довольно помедлили мы, кажется! – поднимаясь, с поклоном приложив железную широкую ладонь к сердцу, воевода хмурился, и Федька хорошо знал этот рокочущий гул его голоса. Такое означало, что разогнался батюшка, что отступать более некуда, ну и ворогу крепко не поздоровится. Федька посторонился, давая ему пройти к сабле, по обычаю оставленной на вешале у входа. – Добросердечен ты, государь! – Давить их надо, разом!
– “Разом”! Коли б можно. Этак мы с тобою одни во поле станем… Да зайди после, отыграться хочу! – как будто шуткой напутствовал государь Басманова, но глазами не улыбался.
