Сперва, ребёнком, хотела она замуж очень. Быть красавицей большой и гордой хозяйкой дома хотелось, пока о других таинствах замужества не начались неминучие размышления. Хоть княгиня и стерегла дочку, незаметно, но очень строго. Девушек ей в услужение неболтливых и разумных подбирала. А которую вдруг из них саму замуж отдавали, та уж к княжне наверх входу не имела. Но – никого весна жизни не минует. Мало помалу, а истина житейская пред княжной предстала, не во всей полноте, конечно, но так однажды была явлена, что от потрясения оного сказалась она больною, и дня два пролежала, точно в лихорадке, и от еды отказывалась. Случилось ей подслушать своих девушек. По обыкновению, после того, как все в доме укладывались, и подружка её давнишняя, Оленька, княжну в постели устраивала и свечку гасила, покойного сна желая, девушки у себя в сенцах собирались поболтать, наконец, тихонько и свободно. Тогда как раз к одной из них конюх сватался, у княгини дозволения просил. Не всё разобрала княжна. Ночь не спала, не веря ушам своим. Не чаяла до утра дотерпеть, чтоб тут же не стребовать с рассказчиц ответа за бесстыдство и придумки такие страшные! А, дотерпевши, сама себе ужаснулась, своему любопытству к такому, за одну тень мысли о котором надо бы на горохе коленями стоять, на хлебе с водой пробавляться да молитвою из себя видения изгонять. Так и не решилась переспрашивать. А новое это познание, вкупе со всем, что успела она сама из жизни вокруг заметить и понять, меж тем никуда не выветривалось, не меркло, а, напротив, разгоралось только.
Вот почему, негодуя и сердясь на себя, на девушек, только забавляющихся вещами такими и никакого греха в шутках об "любови" не находящих, на словах разве, и весь мир попрекая, она обманывала себя опять, что встаёт только брусничной воды испить. А сама к двери в девичью подкралась на цыпочках, и, не дыша, ухом приникла к щёлочке.
"… и кому же диво этакое достанется!" – сладко-пресладко вздохнув, сказал Оленькин голосок.
"Да неужто в самом деле так хорош?" – полусонным блаженством отозвался другой.
"Сказывают, невероятно! Кто раз увидит – век не забудет, и ни об ком уж не станет мечтать!"
"Не бывает, чтоб в ком всё прекрасно так, без изъяна… Дьявол, говорят, тоже красой прельщает, а после тело твоё осквернит и душу в преисподнюю утащит!.."
"Чур меня! Чур, чур!" – замельтешили все сразу, и снова всё стихло.
О ком это они, подумалось княжне, раздосадованной, что долго с собою сражалась, и всё равно нечестивому желанию сдалась, да поздно явилась. И решила, что беды не будет, коли завтра сама о прелестях Нечистого затеет беседу. О красоте ведь, не о чём другом… На том и вернулась в мягкую душистую свою постель, и заснула, улыбаясь.
Кремль, затихнув, тем временем не спал. В Челобитном, Посольском, Поместном и Стрелецком, Пушкарском и Бронном, Разбойничьем и Печатном, и даже Сокольничьем приказах заседали сверхурочно дьяки, под началом своих глав, и со всем тщанием писали и переписывали донесения, наказы, наряды, прошения, веления, несчётное количество срочных указов, чтобы завтра, чуть свет, во все концы и все наиважнейшие места отравились верные люди, и воля государя, одержавшего победу в новом большом сражении, ожила в полную силу.
Сообщать о новостях учреждения своего опричного замысла государям другим, союзным и враждебным себе, Иоанн пока решил не торопиться. Тем вернее будет вскоре выявить того, кто осмелится опередить его посланников.
Некоторое время уже Федька поглядывал на государя, беспокоясь его неутихающему рвению к трудам, коих на сегодня и так было сильно через меру. Иоанн не желал прерываться, казался неутомимым, но ликом осунулся больше прежнего, перематывая список бесконечных ведомостей. Поля рукописи покрывались его острыми частыми пометками.
Федька встал поубирать нагар и новых свечей зажечь, заметив, как часто утомлённо Иоанн прикрывает глаза ладонью.
– Передохнуть бы тебе, государь мой… Утро мудренее!
– Увы мне… Мудренее – время, а его у нас в обрез.
Федька осторожно приблизился, встал над ним, у правого плеча. Осторожно погладил его.
– Ты себя убиваешь.
Но Иоанн не слышал его.
Федька медленно отошёл к окну. Прислушался к протяжной перекличке сторожей и караульных. Присмотрелся к бледному пятну в стёклышках – своему отражению. Он сам валился с ног. Впечатлений дня до тошноты хватало… Сейчас, спустя вечность с тех минут в каземате, он начал нежданно вспоминать свой ужас, вопросы и ответы. Ошеломило тем, что вспыхнуло, о чём умолчал, сам не ведая, почему… Не мог он запамятовать такое!
" За что государь разлюбил тебя?"
" Это я, я его разлюбил!" – вот каким был тот страшный ответ.
