От непостижимой невозможности вообразить подобное Федьке стало нехорошо. От вцепившейся в него удушливой нелепой ревности. К кому! К мёртвому уже… Или к Царю своему? Да полно, точно ли было что меж ними, ведь тыщу раз твердил Охлябинин: "Ты один такой!". И это значило совершенно ясно, что – один. Любуется он многими, и прежде, вестимо, любовался… И к себе в опочивальню уводил, да, а как же. Но он, Федька, ни с кем не должен себя ровнять, вот что наперво вытверживал ему князь-распорядитель. Неужто не впрок урок тот оказался?! И отчего так страшно делается теперь… Он оглянулся на Иоанна, беззвучно повторяющего читаемое.
– Государь… Пожалей ты себя, ложись, а я рядом побуду.
Иоанн не слышал как будто.
Отвернувшись снова к окошку и присев на край глубокой ниши подоконной, Федька молвил тягостно-задумчиво: – Ну я же не похож на… него?!
– Хватит!!! – грохнул голос Иоанна вместе с ладонью по столу. Взлетели бумаги, и тяжёлый поставец для перьев, опрокинувшись, покатился и упал с края на пол, глухо звякнув.
Федька аж подпрыгнул, огромными глазами на государя воззрившись. Привалился к стене.
– Хватит… – повторил безмерно устало Иоанн, откинулся в кресле, прикрыл покрасневшие веки. – Поди, притащи можжевельнику, что ли. Башка боли-и-ит… И ноги ломает. Не иначе, к утру грянет оттепель. Весна…
Федька осторожно втирал в его виски можжевеловое масло, чуя под пальцами бьющиеся жилки.
– Ну и будет. Спаси тебя Бог… – перехватив Федькину руку, государь легонько пожал её и выпустил. – Ложиться давай, – он поднялся, чтобы идти помолиться за сегодняшний день, с благодарностию, и за грядущий – с упованием. Федька следовал за ним в упоении.
Пробудившись от тяжести Иоанновой на груди своей, не разумея после крепчайшего сна, утро близится или полночь длится, Федька пробормотал едва слышно: – Я же не похож на него?..
– Вот же неуёмный! – нежданно отозвался Иоанн, и вздохнул, откидываясь, подгребая Федьку к себе под руку.
Изругавши себя на все корки за малую выдержку, Федька зарёкся более о том думать, и скоро снова провалился в блаженство небытия.
Москва. Кремль.
Апрель 1565 года.
В утопленном в землю каменном амбаре вблизи Пушкарского двора, обнесённом глинобитными стенами, высотою в десяток сажен, обложенными мешками с песком, точно крепость внутри крепости, выстрелы гремели поминутно, и доносились в едких облачках дыму порохового зычные переклички ружейных мастеров и стрелков. "Поберегись!" и "Стрели!", и "Есть золотник!" и "А-ну, ещё!" – то испытывались прицельным боем новенькие винтовальные рушницы128, и складывались в погребе, и было их уж много больше, чем тех, кто мог из них без промаху с дальнего конца сего стрельбища в кружочек монеты попасть. А таких, меж тем, тоже немало по всем стрелецким полкам отобрано, числом около семисот человек, и непрестанно ещё прибывало к Москве по особому созыву, чтоб, в учениях этих свои умения удивительные подкреплять и всякого, способного к огневому бою новичка в том умении поднимать до требуемой сноровки. Так приказал государь, желая при себе войско иметь, которому равного бы не стало, и "государевой стрелецкой тысячей" его называть. Особым было и довольство, положенное им от казны, конечно, а в праздничные дни, выходы царские сопровождая, одевались эти стрельцы в кафтаны красные, длиной до щиколотки, из тонкого дорогого "боярского" сукна, или кумача129 – летом, и на бархатных чехлах затворов вверенных рушниц имели вышитого золотом царского орла, ни много ни мало… Чужих тут не шаталось ни души, и о том, сколько чего оружейного изготовлено, лазутчики разнообразные могли только догадываться. Впрочем, не напрасно тревожился уже теперь аглицкий посланник Дженкинсон, описывая своей королеве обширность московского пушкарского и порохового хозяйства… Гостям же и послам зарубежным, забавы выездные устраивая, государь любил показать силу свою всякими способами, и, всего не раскрывая, поражать их для острастки чрезвычайно. И с недавней поры вот ставил стрелка с такой пищалью, и тот пять раз кряду в монетку на щите пулей попадал с тридцати шагов. Или в ледовые изваяния зверей, на валу выставленные, саженей с семидесяти. Да не одного стрелка выставлял, а десятерых, скажем, и те, один к одному, выбивали цель без промаха на глазах у всех свидетелей. Не упускал государь случая и об заклад побиться. Видя, как корёжит гостей его, и только горделивость не велит им плевать и браниться с досады, а иным – восторгаться не позволяет, бывал государь доволен несказанно, и пояснял кротко, мимоходом как бы, что этакие стрелки у него для бития дичи содержатся, чтоб шкуры и вида добычи не портить, да и времени не тратить лишнего от забот государственных на забаву.
