Он вошёл к себе, позвал "Арсений!", имея время умыться от пыли и пороху и переодеться, а, может, и не только на это, пока государь не призовёт. К вечеру, ежедневно, кроме воскресений, когда государь уединялся от всего мира в молельне, теперь батюшка возвращался с Вяземским и Зайцевым ему на доклад, и тогда они обыкновенно совещались в малой трапезной, чаще без других гостей. Полным ходом шёл новый набор в опричное войско, созваны были дети дворянские с уездов Суздальского, Ярославского, Вяземского, и Стародубских князей, Можайского, в особенности, тех, что оставались пока без хозяев своих опальных… Прежде каждого из избранной тысячи государь сам допрашивал, да и теперь, выборочно, требовал вновь прибывших к себе, на досмотр. Федька, стоя тогда рядом с его плечом у кресла, смотрел и слушал, и о каждом своё мнение составлял. Иногда он не понимал тайного значения вопросов, задаваемых государем этим молодцам, но припоминал, как его самого Иоанн исповедал. Ревниво приглядывался к каждому, кто собою был хорош и, как он, юн, сравнивал вопросы и ответы… Но ребята всё были постарше, как будто. Ни к кому из них не уловил Федька в Иоанне заметного трепета, хоть не раз видел удовольствие, да и оттенок восхищения в итоге иных бесед. Но, любуясь молодым своим новым воинством, вглядываясь в них с неустанным вниманием, никого не выделил он, однако же, как-либо исключительно. И окрылялся радостью только в себе, своим чаяниям, своим думам, как бывает доволен охотник добытой дичью, купец – выгодной меной, как удовлетворяется приобретенными конями или оружием владетельный господин… Многие при виде Иоанна сами впадали в робость и трепет, и не сразу могли с твёрдостью отвечать. Подняться с коленей им бывало труднее, чем пасть. О, как это отзывалось в Федькином, вместе с ними замирающем нутре, и он чуть не со стоном переводил дыхание, воображая, что вот сейчас наклонится Иоанн вперёд, замедлит течение речи, молча приподымет чьё-то склонённое юное лицо за подбородок, и заглянет в чьи-то распахнутые глаза… И охватит его чёрное пламя, то, что опалило тогда их обоих. И не выдержит этого сердце.
"Да что это я! Кто я! Никто, такая же добытая им дичь, конь или кинжал, чаша хмеля, желанная, пока не выпита досуха… Да что это я, кто я такой, и что мне, коли государю захочется другого вина испробовать! Моя служба ему от того не изменится, и поднесу ему сам эту чашу, коли потребует. Со всей красой, как только смогу!". И понеслось дьявольским вихрем уж вовсе дикое, на одного юнца глядючи, которому Иоанн, смеясь, велел себе в глаза прямо смотреть и ответствовать тоже прямо… Проще некуда ведь яду ему всыпать, и до ложа царского не допустить вновь, если, на беду свою, царю полюбится, а после, после – известно что, каждому понятно, чьих то рук дело, и будет кравчему, уж верно, не петля простая за такое ослушание. Завизжала кровавая мешанина, и огонь, и смола, и пасти страшных палаческих орудий со всех сторон, и Федька зубы стиснул, ногтями в ладони сжатые впиваясь, себя к разуму возвращая. Голос Иоанна, как раз вовремя, отпускал новобранца. Отпустил и приказного дьяка с его столбцом-свитком.
– Рановато ему к Вяземскому, как думаешь, Федя? Испортят, черти… Пятнадцати годов нету. Хоть и ладный, бестия, и ликом сияет, и прыти изрядно. Имя запомнил? Князя Трубецкого родня по матери.
– Молодого? Фёдора Михалыча? Отчего ж не при нём тогда? С Москвы начать решил, значит, мелковат ему Болхов, да полк дядькин. И в самом деле, прыти много!
– Ишь, яду-то! Чего это ты, Федя? – отвечал государь на редкость благодушно.
– А того, что все Трубецкие – в земщине, кто знает, отчего мать его в погребе запирала да сюда не пускала! Только ль от малолетства да жалости?
– В земщине, верно, но служат исправно и в советники мне не просятся. Бабье дело – жалеть, а мужское – на своём стоять. Молодец отрок, нам такие надобны… А ещё говорят, я – недоверчивый, напраслиной грешу на каждого!
Федька молчал, оробев его как будто притворным негодованием, зная уже, как скоро оно может стать опасным. Но Иоанн продолжал:
– Ну и славно, Федя! И не надо верить никому, довольно, что царь ваш такой непутёвый. Чего не угляжу, чего по слабосильности сердечной не почую, то вы приметите и мне доложите. На то вы мне и надобны, мои верные!.. Завтра отведёшь его сам к Буту в мастерскую, и к Яковлеву после. Пусть при царевиче Иване в рындах походит покуда. И последи, Федя, чтоб научался всему, как надо… – Иоанн обернулся на Федькин вздох некого удивления, со смехом обводя в воздухе рукой плавно вкруг его фигуры: – Красу как блюсти, охальник! Не про то я. Эвон, об чём думаешь. На конюшне, что ли, тебя выпороть…
Властность в его глубоком голосе, тихо рокочущая лаской, была одобрительным разрешением порыва. Федька прижался к руке государя, спокойной и горячей, улыбающимися невыразимым облегчением губами.
– А чего же и не подумать… Пост кончился, а мы, однако, живые.
