– Проявив великую милость к недавно обвинённым в проступке против тебя, ты тем угодил Богу, несомненно. Но отчего же не хочешь помиловать также тех троих, что по-прежнему томятся в заточении? Разве вина их тяжельче прочих? И должно ли казнить гонца за весть, тогда как сам пославший его прощён? Гневаться – дело человеческое, но помнить зло – дьявольское. Зато прощать – то Божеское.
– А, вот оно что… – Иоанн поднялся, прошёлся неспешно мимо Филиппа, остановился рядом, будто любуясь янтарным отсветом от окна. – Печально мне, что так ты думаешь, будто бы из злопамятного упорства я их наказываю. Тебе ль не знать, сколько претерпел я открытой себе ненависти и предательств тайных от многих, сколько горя и слёз мне досталось ни за что, и сколько раз отпускал я всем вину, говоря, что заблуждаться может каждый, и тем давая им волю исправиться и передо мною очиститься. Сколько раз, прося Господа научить меня любви, к любови и их призывал. Пятнадцать лет тому назад ты сам это видел и слышал на Стоглавом нашем соборе… Но всякий раз, на словах раскаиваясь, и крест целуя в верности, они доброту мою почитали слабостию, а благу общему опять свою только выгоду предпочитали. Всякий раз, друг за дружку поручаясь, клятвопреступников снова и снова вызволяли из-под заслуженного суда. Так ли?
– Так, государь. И в том безупречен ты. Но позволь мне повторить: чем эти трое виноватее остальных? Тогда как, известно мне, по указу твоему будучи из мест родных выселенными, от гробов отеческих и домов отлучены, сами пострадали, а ныне земли, что ты им взамен дал, куда меньше, чем им по роду и чину положено. И таких несчастных множество… Иные, не спорю, оступаются, либо обиды тебе некогда чинили, а иные ничем перед тобою не виноваты за то, что знались с оными или служили им, однако страдают и бедствуют, будто в опале. А иные, участь их наблюдая, за себя опасаются, не ведая, чего им завтра ожидать, и в страхе этом не знают, где им защиты искать, у кого же ещё просить закона, как не у тебя! Разве вовсе в их прошениях нет слова правды? Прошу, прислушайся к голосу справедливости, государь.
Пока митрополит говорил, Иоанн будто бы хотел в ответ сказать много, но сдержался и передумал, и после непродолжительного молчания, внятно и терпеливо, как с близкими разговаривают, заключил:
– Отче мой, услышал я тебя. Есть и у меня к тебе просьба, но то – большая беседа, и хочу я говорить с тобой откровенно и обстоятельно.
– Как пожелаешь, государь! Почту за радость, – лёгким поклоном отвечал Филипп.
– А пока скажу вот что: не почитай сих заговорщиков, мною до поры прощаемых, Валаамовой ослицей разнесчастной, а меня – Иродом, младенцев избивающим. Не закончено ещё это дело, и много чего раскрывается такого, что размышления требует. Но требует также моей твёрдой руки и решимости, или не царь я вовсе, а пугало смешное, что любой сорванец палкой побить волен, а любая собака – обгадить. А милосердие моё лишь во вред будет, к новым разбродам, к распрям и безвластию возвратом, и бедствия повлечь может несказанные. Мне же, как царю, право дано от Бога судить и миловать! Или праздны те слова, что всему миру на обозрение на Мономаховом троне выбиты? Потому наказание этих троих должно прочих воочию убедить, что негоже сено против ветра шевелить, и что в другой раз уж им от меня прощения не будет.
– Да будет твёрдо слово твоё, государь, как и право. И всё ж прошу не спешить с суровым решением… Нет горше царства, где царю не из любви и правды, а из страха только служат. Не такою видеть чаю я твою великую державу, государь.
Иоанн медленно кивнул в знак согласия, и получил благословение своего митрополита.
С поклоном тот удалился.
Иоанн какое-то время размышлял, потом глянул на Федьку со вздохом.
– Подай нам яблочка, что ли, Федюша. Праздник нынче, а мы всё о делах. И ступай, отдохни, погуляй, как хочется. Ступай-ступай! Да возьми Ваську, иль ещё кого хочешь. К вечерне вертайтесь, пойдём глянем, как «Спас» наш разместился.
– Благодарствую, государь! А ты что же?.. – неожиданно лёгкое настроение Иоанна, не смотря на каверзную беседу с митрополитом, передалось Федьке, и он впрямь был рад отпуску.
– А я, – Иоанн со вздохом принял с подноса румяное яблоко и с удовольствием впился в его бок крепкими белыми зубами, – буду тут по тебе скучать.
Поехали небольшой ватагой за Москву реку, погоняли коней там на просторе, попугали слегка свистом и шутками девок, шедших через покос с лукошками из соседнего березняка. Девки с визгом разбежались, подобрав подолы, по куртинам и высокому травостою, и долго выглядывали оттуда вслед молодым разнаряженным боярским охальникам, не веря, что те не воротятся.
Сошли к заводи напоить коней.
