Поодаль виднелось начало посадских заборов и кучерявых зарослей садов. Соколиным взором, привстав в стременах, Федька высмотрел большущую развесистую яблоню, всю усыпанную изумительного светозарного бело-розоватого цвета плодами. Ветви тяжело перевалились через верх тына на улицу, и так и просились отрясти их. К тому ж по виду зная, что вкус и сочность таких яблочек отменные, устоять от искушения не представлялось возможным, и, переглянувшись, они лёгкой рысцой подкатили к садовой ограде простого, но добротного по виду дома.
С седла воровать было удобно, так можно было дотянуться и нагнуть ветку повыше, с яблочками порумянее. Складывали за пазуху расстёгнутых до поясов шёлковых кафтанов и в шапки. От сотрясения произошёл шум и лёгкий треск, вся яблоня колыхалась, да они особо и не таились, перекидываясь незлобными подначками и забавляясь невинно. Пробудилась в глубине сада собака, за ней разбрехались и соседские. Скрипнула дверь, раздался старушачий голос: «Вот я вас, окаянные, с утра уж обобрали, всё мало им! Яблоню мне поломаете, идолища бесовские!». В отворившейся калитке показалась сама хозяйка с клюкой наготове, сердитая чрезвычайно и одетая празднично. Грязной как раз рассупонивал порты, чтоб набить и туда яблок смеха ради, и бабка оторопела от такой картины, и от таких воров. Признав сразу людей высоких, перепугалась, и стала кланяться, голося погромче, чтоб перекричать их скомороший притворный страх и ржание встревоженных собачьим гвалтом лошадей, что не разглядела через забор-то, думала, ребятишки обсели яблоню, а ведь утром она сама их одарила, как полагается, да в церковь пошла.
– А тут вона какие ребята! Балбесы здоровые, а всё по древам лазают, и не совестно, да, бабуля? – подмигнул ей ободряюще Вокшерин, держа в поводу своего и Федькиного коней. Бабка, всё ещё испуганная нашествием, замешкалась совсем, оказавшись среди развеселившихся господ. – На чужое позарились, аки нехристи! Слазь, Сень, и ты, Восьма, всё, споймали нас с поличным!
– А ну отдавайте, чего нахапали! – смехом велел Грязной, облапывая рядом стоявшего юного стремянного Вокшерина.
– Да что вы, полно, батюшки мои, угощайтеся, на здоровьице! – пятясь и кланяясь, приговаривала старуха, а сама махала промелькнувшей позади неё в створе калитки девчонке, чтоб не высовывалась.
– А кто это у тебя там прячется, бабуля? Внученька хорошенькая? А пущай выйдет поздороваться!
– Не бойся, бабка, шутит он, – Федька с яркой улыбкой подошёл к ней, совсем растерявшейся, достал поясной кошель, выгреб оттуда горсть серебра и протянул ей. – Столько хватит за твои яблочки? Ну, давай, куда сыпать!
Бабка охнула, расторопно подставив подол ярко вышитого чёрного фартука.
– Ой, да много, много это, батюшки, спаси Бог, ещё берите, сколь угодно! Яблок нынче завались, хвала Господу!
– А ты сама набери нам, вот с этой вот красавицы, – Федька погладил тёплую шероховатую кору изогнувшегося разветвления, отковырнув ногтем пахучую смолистую каплю, – приглянулись они нам дюже, и кузовок давай, и корзинку какую-нибудь, тоже покупаю.
– И пусть внучка вынесет!
– Да, давай внучку! И не беспокойся, не обидим! Мы, бабуля, слуги государевы, не псы какие. А яблочки у тебя знатные, так я сам ими Государя угощу.
– Дуська! Федосья! – крикнула бабка в глубину сада.
После валялись они вольготно на бережку под клонившимся к закату солнцем, поедая вкуснейшие дары солнечного августа.
И лошадкам досталось угощения, как водится.
– О! Две мухи разом сели. Везенье мне случится!
– То не мухи, Васька, а жужи говённые, а они вестимо на что прельщаются!
Смеялись. Чёботов, обнажившись до пояса, также как все почти, лежал, закинув руки за голову, и тихонько напевал себе под нос что-то про Реку Смородину. Рассёдланные кони их паслись под приглядом. Хотелось искупаться. Звали и Федьку, но отчего-то ему не захотелось полностью раздеваться сегодня и в воду лезть.
– Погодка ладная! Слышь, Федя?
– И что?
– Да на свадебку тебе, на Покров, вроде, тоже должно быть ясно.
– Гульнём напоследок-то, а, кравчий? Законно!
– А как же, – рассеянно отвечал Федька, не вдруг понявши, про что речь. Как-то со всем этим своя скорая свадьба опять вылетела из его мыслей.
Вечером он сидел на застланной ковром ступени, в нише у окна, и грыз зелёное яблоко, изъятое из государева кабинета с его позволения, до того сочное и до того кислое, что иногда с удовольствием морщился, не спеша перелистывая пергамент тяжёлого фолианта. Государь приказал обновить латынь, и он пытался по мере сил.
– Федька! – в растворенную дверь малой палаты сперва вошёл глубокий низкий чёткий голос, а после и сам Алексей Данилович заглянул. – Поди сюда.
Аккуратно закрыв и отложив книгу, которую тут же подобрал и унёс в хранилище присутствующий незаметно подьячий, он поднялся, дожёвывая поскорее яблоко и прицельно отправляя огрызок в медную чашу для мелкого мусора, которую тоже сразу забрал прислужник.
