Помолчав многозначительно, Грязной заржал, рассмеялись и поджидающие верхами в сторонке приятели-опричники, с которыми все последние блаженные сентябрьские деньки, что свободны от стояния во храме и постов, честно куролесил царский кравчий, как велит обычай молодцу перед свадьбой, и как приказано было государем. Были всё те же, с кем ездили достопамятно по пограничью весной, да их стремянные. Проводили время весело, пили, угощались, шлялись с гиканьем и посвистом по окрестностям, поохотились там по борам и полям свойственников на дичь, всё больше для забавы, коней погонять и самим сноровку не растерять. Заезжали в Смолинскую заводь, пустошь, подмосковную вотчину воеводы Басманова, где славно было весной добывать селезней на подсадную утицу, а осенью – с подхода бить, по болотцам и лужам-жабовникам. Но боле в пустоши той делать было нечего, кроме как охотиться, ну и клюкву собирать. Воротились в Москву. Устроили попойку в Царёвом кабаке знатную, но до драки не дошло – обязательная охрана, назначенная государем сопровождать московские Федькины выгулы, вмешалась и уняла зачинщиков. Иноземные, да и прочие посетители не без опаски посматривали на разудалый громогласный стол – им шепнули уже, что сие важные царские люди, и лучше бы обходить их стороной подалее. Те же, с кем повздорили опричники, допили скоро, швырнули на стол монеты и покинули кабак, что было и достойнее, и благоразумнее, чем остаться, хоть никто уже не помнил, с чего пошла неурядица. Да много ли надо для мордобоя, когда все пьяны-рьяны, и одного косо брошенного взгляда довольно для обиды. И не узнал Федька никого из них, по виду, вроде, земские, из дворян. Нет-нет да озирался Федька мимолётно, силясь уловить и других хранителей, что по-прежнему в Кремлёвских и Слободских закоулках следовали за ним серыми незримыми тенями. Незаметные там, вряд ли они смогли бы поспевать за резвой ватагой всюду на просторе луговин и пролесков, и ничем не выдать себя. Либо государь стал меньше им дорожить, либо – доверять больше, тут как посмотреть. А скорее всего, дело вовсе в ином: во поле теремные стрельцы-жильцы бессильны оградить его от стрелы или пули, скажем, издали пущенных. А вблизи они и сами отобьются. Иное дело – дворец и посады, где за любым углом можно притаиться, вот там сии ловцы и высмотрители подлоукусных гадов незаменимы… Впрочем, он уверен был, что за ними следят почти всюду не только слуги Ионновы. И не с целью защитить в случае чего.
Ничем особо не утруждаясь, прохлаждаясь этак больше поневоле и пьянея чаще и куда шибче привычного, Федька слегка даже сбился со счёту дней. Не сказать чтоб ему надоела беспечность, езда по московской родне, где тоже всегда сажали за стол и угощали, непрестанно его хваля и поздравляя, и скачки наперегонки с дружками, пусть и не такими уж сердечными, но лихими и незлобливыми. Их извечное охальничанье, срамной глумёж над всем светом и шутовские выходки, порой опасные, казавшиеся Федьке дурацкими и прежде раздражающие, всё же своё дело делали – он забывался в простоте бытия. Он и впрямь выдохся за безумное лето. На это время заменяя кравчего при государе, Вяземский тоже, наверное, отдыхал, освобождённый, наконец, от посольской маеты и дальних разъездов. «И от рож наших!», как добавил, конечно и непременно, Васюк.
Но сентябрь истёк золотой берёзовой листвой, мягким солнышком, недолгими на редкость дождями. И пришёл октябрь, загорелись овины454, удлинились отрезвляюще студёные ночи и полуденные тени. И запылала калина в незаметно изменившемся шелесте садов и перелесков, постепенно стихло в них птичье боголепное многогласие… Пришла пора свадеб455. От их колокольных и песенных, особенных, от всего отличных раздольных отголосков было не укрыться, и то и дело проносились по ближайшим сельским дорогам, просёлкам и посадским улицам нарядные поезжане456, и воздух весь был пронизан звоном бубенцов, суматошными вскриками рожков с дудками, смеха и залихватских перепалок. Будто забыли все о море, о горестях тяжкого неурожайного года, о страдании потерь, и всяких дурных чаяниях, связанных с надвигающейся неотвратимо зимой… Всё враз незаметно изменилось. На земле, в небесах, в ветре, и в нём тоже. До его собственной свадьбы оставалось тогда всего несколько дней, что надлежало провести в умеренном посте и молитвах с размышлениями о предстоящей жизни. Но это не особо его пугало, привычного и к воздержаниям, и к размышлениям, близ государя, совершаемым как бы заодно, хоть государь никогда от него такой строгости в себе не требовал прямо…
