На тёплой лавке прохлаждался он уже второй раз. Банщика отпустил обхаживать остальных, сам же доверился Сенькиным рукам. Теперь его, всего уже чистого, обновившегося, разомлевшего, и понемногу начавшего мечтать об ухе, руки эти растирали медовой ладкой. Было это упоительно, легко и особо приятно, после первого оттирания горчицей с солью, куда для мягкости плеснули квасу. Дух стоял травяной вперемешку с медовым, веничной листвой доносилось из парилки, откуда время от времени вываливался кто-то из сотоварищей, в сени, и укладывался отдыхать рядом на другой лавке, либо откидывался с кружкой питья.
Федьке нравилось, как держат себя его родичи перед царскими ближними. Не смущались ничуть, не заискивали, гордо были при своём, но и носа не драли попусту. Успокоившись на сей счёт, Федька позволил себе забыться и предаться услугам знатоков банных услаждений. Все также разомлели, понемногу налегая на хмельное, и только Грязной, уже порядком пьяный, завёлся опять об извечном: ишь, Ловчиков – ловкач, прозвание под стать ему, дочку пристроил за Шуйского Ивашку, не брезгует земщиной, а кабы не Вяземский, ему б не то что княжеской родни, а и конюшни дворцовой не видать бы; а Ванька Черемисинов, гляньте, как поднялся, у государя на важнейших посылках, и разжился деньжатами нехило, так, что в бытность сторговал у Басманова вотчину в Юрьев-Польском, да ещё с конём в довесок, вроде, да, Федь? За четыреста целых рублей. Боярину Басманову на ту пору деньжата самому нужнее вотчины были, тут Черемисинов обернулся вона как! В чести у государя такой, что, того гляди, его писать выше Грязных станут459. А сам не в опричнине отчего-то, а так, а вот младшой брат – тот давно опричник, что б это значило?.. А, Чёботов, вы там с Бутурлиными, кажись, Челядину родня, небось, поболе нашего знаете, а?
– Да уймись ты! – Чёботов пошарил возле лавки и расслабленно швырнул в Грязного мягким банным валенком. Валенок прилетел обратно. – Родня, не родня, а мы с Челядиными не лобызаемся. Мы тут жениха провожаем! А не чужое считаем… Шёл бы в казначейство к Пивову! Да, пиво вона, стынет – заглоти ещё!
– Давай, наливай! – возник одобрительный галдёж.
– Вот же я рад, что никому не брат! Доживёшь… А жених-то где сам? Чота скучный ты какой-то, Федь, не признать. Не таковски мы прежде забавлялись! – тут же пожаловался Грязной. Обшарил глазами дубовые стены и своды банной трапезной, где могло свободно поместиться вдесятеро больше пирующих, и тоскливо скривился.
– Скучно ему, гляньте! А мы на что? Какого рожна тебе ещё… А где Чёботов? Только что тут был.
– Да где… Поди, стремянного лапает. Ты ж не даёшься.
– В парной, что ли?
– Ну а что… Гриша, поддай там на каменку! – Грязной показал, как поддать и чем. – Да скорей беги сюды – Басманов напоследок тя желает!!!
Все рассмеялись.
– Чёботов! Эй, отзовись!
– Чего орёте, – Чёботов появился откуда-то снаружи, один, расслабленный и довольный. И тут же хлопнула дверь по соседству, где накрыто было для провожатых с обслугой.
– Похоже, Васька угадал!
Чёботов только лениво усмехнулся, разваливаясь рядом. Замечание Федькино было и ревниво, и шутейно, и грело нутро обоюдное доверительное бесстыдство, в котором проявлялась наружно их дружеская близость.
– Ага, только не в парной! – Грязной заржал коротко. Ему хотелось куражиться, прочие с охотой вторили всячески. – Во, всем весело, окромя меня. Ну, а теперь-то девок можно звать? Чай, не в батюшкиной усадьбе, а, Федь?
– А мне что. Зови! Коли неймётся. Да зови же! Гуляем сегодня на мои! И на государевы.
– И игрецов, а, Федь?
– И игрецов, хрен с тобой.
– За здравие государя нашего! – немедленно поднялся с полной чашкой доселе молчавший, обёрнутый чистым льняным полотенцем Вяземский.
– За здравие государя!!! Слава государю великому!!!– грохлули, поднимаясь, остальные. Меж тем Сенька с помощником откупорили второй бочонок мушкателя.
Грязной выглянул в предбанник, поманил одного из банщиков и отдал ему поручение, не забыв и про монеты, щедро предоставленные виновником гулянки.
Постепенно все, переодевшись в чистое исподнее, подтянулись к просторному дубовому столу. Веселье набирало всегдашнюю шумную силу, по мере того, как вечерело.
– За здоровье жениха!
– За здоровье невесты!
– За вольную волюшку, Федя!
– Чтоб не в последний раз гулять!
– Чтоб дружков не забывать!
И тому подобное, пока по кругу не помянули всех, и то, что положено.
И снова всем наливали, а на столе появлялись кушанья.
Заводились на песни; «Орел, Божья птица, высоко летаешь» зачинали дважды, да сбивались с ладу. Распелись на срамных прибасках, походных и площадных.
