Весь август Иоанн посвящал свободные часы уединению в хранилище с бесчисленными свитками летописи, перебирая несчётные короба и что-то вписывая собственноручно в некоторые из страниц. По кратким речам государя, обращённым и к нему, но к себе больше, как часто бывало, стало понятно, что государь правит восхвалебные строки про тех, кого ныне считает не достойными излишне благой памяти… Прежние заслуги того, кто перед ним теперь оказался провинившимся, он не умалял, даже Курбского, и из летописи не вымарывал, это не к лицу было бы царственной его гордости и справедливости, но добавлял сдержанные приговоры, не упуская ни одного из вольных или невольных отступников. Казалось сперва, буря из-за челобитчиков миновала, все же отпущены, и вот-вот, как мнилось, из острога выйдут и трое осуждённых особо. Ведь за них вступился сам митрополит Филипп, а всем уже было видно расположение к нему государя. Громом грянувшее перемещение Фёдорова-Челядина из Москвы на воеводство в Полоцк теперь уже очевидно понималось как опальное, и удаление от всех здешних дел могучего всеведающего конюшего под предлогом, что нужен на том рубеже будущего похода его особый пригляд – немилость царская, покуда не самая суровая, однако жёсткая. По всему видно, Собор и несчастная челобитная дали ход обширному розыску, и государь лелеет свои замыслы, продвигаясь в дознании. Ходили разговоры, уже за пределами Кремля, что выявило следствие прямое участие Фёдорова в предуготовлении челобитной, столь оскорбившей государя, хоть не было его подписи на бумаге. «И опять же вывернулся, ловчила: «Я де, государь, оттого не упредил тебя об челобитной, что знать не знал, что от словоблудных жалоб и опасений они и впрямь решатся на глупость сию. Я, государь, якобы оклеветать иных не хотел напрасно, а зато теперь ты всё самолично ведаешь!» – оклеветать, ишь, напрасно убоялся, куда там, добрый наш, ага! Опять выжидал, а вдруг да и выгорит кой-что из затеи. И чем бы, скажи на милость, помешало бы упреждение такое? Иоанн горяч, но и мудр, и уж точно не вред, а польза одна от того получилась бы. Врёт, лукавит конюший, всё благими побуждениями прикрываясь!». Федька был склонен верить отцу, давно уже утверждающему, что конюший земщины на словах только сторонник государя, а на деле всегда себе на уме, и только выжидает, когда тот оступится и ослабнет, чтоб тотчас возглавить всю супротивную ему силу457… Слишком многое было ведомо старому царедворцу, слишком многие прямо зависели от его сведущности, и ведомыми оказывались им, как умелым возницей – норовистые лошади или медлительные волы. Пожалуй, один только Висковатый был ровней ему в умении всё знать и помнить, и понимать каждого из сильных, средних и ничтожных, подвизающихся у трона, и умело ими всеми играть. В этом он тоже мог бы соперничать с самим Иоанном. И вот, наконец, после случившегося переполоха, он пригляделся к ловкому советнику попристальнее, и, так же очевидно, что-то было им обнаружено такое, что выказало подозрения Басманова правильными и накинуло густую тень на прежде неколебимого конюшего. В Москву доставляли всё новых свидетелей, которые часто и сами становились обвиняемыми. Смятенье языками пожара носилось меж причастных: дико было виновными оказаться за то, что прежде, всегда, испокон было законным их правом, волей, столпом их родовой чести и залогом миропорядка, гласным, от веку данным. Бранили Челядина, Шуйского, друг друга, что легковерно поддались их уверениям, будто самое время царя окоротить, пусть и хитростью, не без того, а заставить, вынудить его поступиться непомерной гордыней, покориться воле всех против одной своей… Но царь был уже не один, не один, как прежде: проклятые опричники сатанинским полком стояли стеною за его беззакония. Так, за вычетом некоторых слов, могущих довести прямо до плахи прямой государю обидой, признавались в застенках многие из тех, кто прежде молчать решили и вины свои не признавать. Однако у государя были толковые дознаватели… На днях вот приволокли из монастыря инока Пимена, в миру прежде боярина Петра Щенятьева (а вместе с ним и выписки из монастырских хозяйственных книг, кто, когда и зачем наезжал), и провели допрос, на коем государь сам присутствовал. Воротился мрачен и гневен. Сетовал, что снова вынуждают его проклятые лжецы и словоблуды марать душу тяжкими приказаниями, и пытки применять к ним, да сами же виноваты – зачем запираются, не хотят говорить правду, и за кого его, царя, держат, думая обвести вкруг пальца?!
Роскошно, пышно, но без излишнего веселья, прошло в самом конце августа празднование государевых именин. На три дня Федька вернулся к своим обязанностям кравчего, с удивлением отметив, что уже успел даже слегка отвыкнуть от этого всего.
