Быстро стемнело, и тут прибыли три девицы, доставленные ушлым банщиком не то чтоб тайно, но и не открыто. Было подозрение, что Грязной озаботился сиим развлечением загодя, справедливо рассудив, что вдруг сам жених опять заупрямится, и, не вдаваясь в причину его чрезмерной разборчивости, взял это на себя. В сенях девки скинули длинные шали и нарядные кафтанья, вплыли в трапезную павами. Все три статны, пышнотелы, улыбчивы, набелены-нарумянены, бусами и серьгами увешаны, лентами увиты, и, по всей видимости, не впервой им было застольничать этак с сынами боярскими. Их приветствовали сообразно, восторгом, сразу же рассадив меж собой и расспросив об именах-прозваниях. О прочем же – не особенно, понятно, и осталось тайною для Федьки, кто они были и откуда взялись здесь, на опричном обширном подворье, чьи то были весёлые вдовицы да бойкие сестрицы, озорные молодицы… Из раскрытой двери соседних сеней уже некоторое время доносился задорный частый наигрыш обычных на таких застольях гуделок, жалеек, трещёток и бубнов с трезвоном, ритмичным притопом и посвистом. Как закувыркалось всё, Федька не уловил, разморенный блаженно накатившими видениями Дуняшки, совершенно, конечно же, не похожей на их и сотрапезниц теперешних, и с непривычной радостью хмелея. Все были полуодеты, как и он, и кое-кто перебрался из-за стола на брошенные прямо на пол внахлёст навалом ковры и подушки, и по широким лавкам вдоль стен, бархатистых и душистых, мягких, липовых…
– Басманов! Федя! Давай сюды, к нам!
– Иди, Федя, когда ещё этак потешимся! А ну тащите его!
Ему подливали вина и усаживали, обнимая наперебой, и кто-то ловко уступил своё место чернобровой развесёлой девице, сблизивши её с Федькой вплотную.
– Отстаньте, гады, мне ис… ис-споведаться утром! – нечаянно разойдясь под стать ватаге, он благосклонно отбивался от обильных пьяных ласк, и уворачивался от крепких объятий, впрочем, не слишком успешно.
– Ты, Басманов, рановато об исповеди печёсся, надо бы сперва с нами тут… отгрешить как след! «Поп ходил, лаптём кадил»! Ты када последний раз-то каялся?
– Да вчера!
– Врёшь! А давай сказывай, как оно было!
Они почти кричали друг другу, гвалт от музыкантов и смеха, и взвизгивания девок заполнили всю обширную баню. Между тем, снаружи настала тьма. А там окрестности пустующего пока от главных жильцов дворца тоже жили своей ночной неспящей жизнью… Звакало в кузнях, брехали собаки, перекликались караульные, где-то курились избы, коротко изредка ржали кони.
– Оконце отвори, душно… А вот как было. Вхожу я, братцы, к отцу святому, да и говорю ему прямо: «Ты, батюшка, прости меня, и уши зажми, чтоб от скверны моей не облеваться».
Был дружный ответный хохот и довольная брань.
– И что, дальше как было? – давясь смехом, продолжал допрос Грязной, приобнимая и тиская сегодняшнюю подругу, от которой как-то сумел отодвинуться Федька.
– А так и было, как сказано – уши зажал!
– А ты что?
– Всё поведал, как обещал!
– Прям всё-всё?!
Тут полетели прибаутки сообразные, совсем скаредные, девки в притворном ужасе закрывали раскрасневшиеся лица рукавами и подолами широченных однорядок, заливаясь смехом, всеобщий разгул покатился сам собой. Вяземский орал обслуге, чтоб свечи унесли и фонари одни оставили, не ровен час, спалят к лешему все хоромы. Выбегали из-за стола, шатаясь, в ночь на задний двор, к отхожей кади, вертались через малое время, двери же оставлялись распахнуты, и дым коромыслом стоял от их гудежа на всю Неглинную. Федька, тоже сгоняв на задки по нужде, вдруг рванулся к денникам поглядеть на своего коня, а оказавшийся рядом Арсений силой удержал его, уверяя, что беспокоиться не о чем, за конями пригляд отменный, да и Атра не выносит хмельного духа. И он сдался. Воротясь, пошатываясь, застал Грязного, кропящего всех подряд из братины с пивом, мерзким хрипатым ором подражая попу.
– О! Басманов! Жених! – и на него махнул брызгами из пригоршни. – Зря ты стараисся!
– Чего?.. Что ты тут завываешь… как ччёрт драный!
– Не я, апостол Павел говорит вам, ироды: «Ни прелюбодеи, ни осквернители, ни рукоблудники, ни мужеложники, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни разбойники в царствие божие не войдут»! И ты, Басманов, не войдёшь, сколь не тщись теперь, не очистишься! И вы все, шавырлы, бесы, козлища позорные, все застрянете тута до самого Суда страшного!
Грязного стащили со стола с хохотом и шутейными пинками, все голосили одновременно, звали жениха пить ещё, а он, споткнувшись обо что-то, чуть было не грохнулся тоже, но был вовремя подхвачен чьими-то сильными объятиями.
