Смех вперемешку с песнями, гуляющие по гостям чарочки и нетерпеливое ржание уставших стоять в упряжи лошадей подталкивали всех к движению.
Тысяцкого с дружкой обрядили в ширинки. Запели «Сыночка матушка научала», и жениха вывели из-за стола, и все тоже встали.
– «Как у свата на дворе,
У Алексея Даниловича,
В трое колокол ударили,
Молодца поздравляли
Со своей со будущей женой —
С раздушой красной девицей!»
Пелась опять размеренно величальная ему – поздравляли его, чёрна соболя, Фёдора свет Алексеевича, с женой, чёрной куничкою, Варварой свет Васильевной. Глянув в окно во двор, он подивился снова красе могучих золотистых, гривы в косах, хвосты в землю, государевых коников. И повозка вся в венках из лент золотых и красных, и в цветах-розанах рукотворных, в них вплетённых. Подумалось, что в Успенском сегодня государь был на службе без него, так непривычно это…
На отдельный накрытый стол, постеленный белой скатертью, водрузили свежий хлеб, соль, воду чистую, и свечу зажгли. Все затихли.
– Алексей Данилыч! Арина Ивановна! Благословите молодого за невестой ехать! – звучно раздался голос дружки, с поклоном он отошёл в сторону, и так же отодвинулись от Федьки поддружья со товарищами. Он обнажил голову, передав шапку брату, оказавшемуся ближе всех за спиной. Вышел вперёд воевода Басманов, держа на белом-красном рушнике Спас. Мать встала рядом. Федька опустился на колени перед ними.
Его троекратно окрестили иконой, сперва отец, после мать, и он целовал оклад образа.
– Бог да благословит тебя, чадо, во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь, – пророкотал Басманов с нежностью. Арина Ивановна кивала, и, спохватившись, приняла от Марфуши, тоже потихоньку с улыбкой плачущей сейчас, полотенце с караваем и солонкой.
– Я так скажу тебе, сын. Дай Бог вам прожить, как мы с матерью твоей. Добрая жена – вот и счастье человечье. Нет ничего дороже мира в семейном дому.
– Пусть не прислуга будет тебе, а подруга. Благослови тебя Господь на счастие с нею, Феденька.
Кланялся в ноги родителям. Лбом и ладонями ног их касался.
Мать подняла его за плечи. Погладила по груди, по серебряной парче, и, отломив от свежайшего каравая кусочек, макнула в соль и покормила из рук своих. Тут же остальной каравай нарезан был, и каждому поезжанину и гостю раздали по благоухающему ломтю. Обнесли всех чаркой на ход ноги, жених пил воду.
Воевода Басманов вручил сыну образ, и снова целовались троекратно. Образ до поры приняла под охрану сваха. Назначенные быть свешниками, фонарщиками и каравайщиками понесли свои свечи в бархатных державках, фонари, и караваи на огромных подносах, осыпанные деньгами, убранные спелыми колосьями и накрытые золотистыми шелками. Дворовые люди воеводы и прислуга гостей, все нарядные, вышли первыми, готовя для господ аргамаков и рассаживаясь и на места возничих. Грязной взялся быть в шествии «за попа», и тащить впереди всех здоровый крест, тоже в красных лентах и венке из калины. Тысяцкий взял жениха под руку, они сошли с крыльца, а за ними, отгоняя плёточками крест-накрест нечисть, двинулся ясельничий-Чёботов, с поддружьями, ну а следом – все поезжане, кто до коня, кто – до повозки. «Ты как, Федюша?» – «Да ничего, терпимо». – «И славно!».
– Все ли бояра по коням? – гаркнул тысяцкий, оглядевшись из седла.
– Все!!! Все!!!
– С молодецким выездом! – закричали друг другу поезжане, зычный присвист огласил начавший выкатываться из ворот женихов поезд. Полетели горстями первые медяки в толпу любопытствующих и бродяг по обе стороны улицы.
– Едут! Едут бояре к нам на двор!
– Летят черны вороны, черны вороны!
– Нашу Вареньку забрать хотят!
Что тут началось… Ноги у княжны подкосились, в очах померкло, и дышать забылось, как явилась в двери терема баба-игрица, и заголосила со злодейской весёлостью, всплескивая руками. Всё в доме заметалось, в светлице прошёл вихорь от цветастых шёлковых-атласных подолов, кос, платков и рукавов-махавок, волнение воцарилось неописуемое. А песенная ватага ловко поддавала всему жару, неотступно следуя за невестой, и оповещая домочадцев обо всём, что вот-вот тут происходить будет:
– Едут буйны соколы, один – месяц золотой, конь под ним полтораста рублёв, убор на коне в пятьсот рублёв, а молодец-то сидит – цены ему нет!
Тут княжну в жар бросило, и заботливая Маша, наряженная ярко, прямо по-царски, ей водицы быстро поднесла. А песельницы не стихали ни на миг, только больше расходились.
– «Отколь прилетел орлище?
Он мое гнездечко разорил,
Меня, кукушу, с собою взял, -
Плакала Варенька в светлице,
Приложивши головочку к сестрице.
Её девушки спрашивали:
– Чего ты, Варенька, так плачешь?
– Феденька венок разорвал!»
И цеплялась, хваталась она за это милое сердцу «Феденька», а самой хотелось провалиться, скрыться куда угодно. И зачем не один он едет за нею, на что все эти страшные бояры, когда мил один молодец, и тот на самом деле – чужой, незнаемый…
