Как начали собирать невесту набело, уже к приезду жениха, к венцу, и только нательную тончайшую рубашку надели, и пояском заветным опоясали, княгиня с причитанием навесила на шею дочери материнское благословение – монисто серебряное, и подвеску корольковую, в образках и крестиках и новых, и от пращуров доставшихся, и отошла тут, предоставив прочее свахе и девушкам…
Внизу изловил её за подол младший сынок.
– Может, не станем Варю отдавать, а? Жалко её – плачет…
– Так надо, Ванюша…
– Фёдор Алексеич! Да хорош, хорош, дальше некуда. Трогаться уж пора!
Не обращая внимания на мягкие настойчивые понукания, Федька всё поворачивался так и этак перед зеркалом, будто бы чем-то недоволен был в себе.
– Ты прям по писанному, Фёдор Алексеич! – игриво подбоченясь, Анастасия Фёдоровна говорила громко и нараспев: – «В зеркальца глядится, сам собой дивится»!
Тут же из распахнутых сеней донеслось многоголосое величанье, объявленное свахой:
– «Кто же у нас умен, кто ж у нас разумен,
Розаны мой, розаны, виноград зелёнай!
У нас Федя умен, Алексеич разумен,
По горенке ходит, степенно ступает,
Степенно ступает, сапог не ломает,
В зеркальца глядится, сам собой дивится.
Сам собой дивился, что хорош уродился,
Что хорош уродился, на коня садился,
На коня он садился – да конь под им бодрился.
Он плёточкой машет, под им конь пляшет!
Его девушки встречали,
За дубовый стол сажали!
Розаны мой, розаны, виноград зелёнай!»
– Сень, держи ровнее! Не видать, как там… И на дворе тьма, как назло.
– Говорю же, ладно всё! Пётр Алексеич, правда же?
Рядом крутился разнаряженный Петька, примериваясь вышагивать степенно и держать у бедра саблю, как взрослый. Терентий, тоже нарядный как никогда, внизу за конями смотрел.
С оханьем вбежала Анастасия Фёдоровна – ей помнилось удостовериться, повязали ли жениху нательный пояс478. Позвали всех, кто его обряжал с исподнего, наперебой кричали, кто что помнил и что делал, и пришлось всё же Федьке задирать подол кафтана и обеих рубах, и показывать, что всё на месте. Быстро поправили снова весь наряд, кушак, шапку подали, кинжал и саблю с ременным поясом. Помедлив ещё перед зеркалом, он расстегнул, поглубже отложил ворот кафтана, чтобы лучше видна была белоснежная, сплошь вся затканная серебром и жемчугом грудь венчальной рубашки. Ежели невеста сама вышивала, то дивно её умение, тонко понятие и велико прилежание… Вот так, теперь ладно. Серьги тоже надо, жемчужные с зелёным самоцветом, чтоб непременно в цвет глаз были, но – не «бабьи», отличные от тех, что из озорства, наперекор всему, таскал обычно во дворце.
После утрени и молебна во славу Покрова Богородицы воротясь, посидели за столом, позавтракали холодным, заливным, блинами, яичницей, и выпить ему разрешили одну чарку мёда. Сами же пили прилично, угощались изрядно, а весёлая громкая хоровая распевка будоражила всем кровь и толкала начать празднество со всем задором. Бабы с девками заливались бодро:
– «Как взвился роёчек
Из бора в дуброву,
Злюбовал себе сосну,
Тонку и высоку!
Да собрался Федюшка
Со всею роднёю
От батьки до тестя!»
Сегодняшнее появление в здешней церкви целой разнаряженной толпы бояр, среди которых прихожане узнавали ближних царя, самого воеводу Басманова с сыном, окольничего Плещеева-Колодку и князя Залупу6 Охлябинина, наделало тихий переполох, не смотря на то, что всей округе было известно о готовящейся в доме Басмановых свадебном празднике.
– Тысяцкий! Кольца у тебя?
– Нету у меня, друженька, – отирая усы, отвечал спокойный и неторопливый Охлябинин, вполне уже вошедший в степенный кураж своего наипервейшего свадебного чину.
– Да как нету?! – поперхнувшись медовухой, обомлел Захар. – Вчера ж уговорились, что у тебя будут!
– Чего там нету? Что пропало? – страшным шёпотом вмешалась, услыхав, Анастасия Фёдоровна. – Не выкатились ещё из дому, а уж началось!
– Да шучу я, свашенька, здеся всё, при мне, – он хлопнул себя по притороченному к кушаку кошелю. – Что вы точно зайцы полоумные!
– Иван Петровичу не наливать покуда больше! Захар Иваныч, Иван Дмитрич, в самом деле! Нашу свашеньку поберегите! Не до смеху сейчас!
– Будет тебе, Марья Фёдоровна, уж и на свадьбе погулять нельзя, – тихо посмеивался Охлябинин, подмигивал дружкам и Федьке, который прекрасно знал, как князюшка за десятерых пить может, да не пьянеет, а только дурачится, забавляется. – Вишь, Федя, как жёнка меня строжит? А я добрый… Всё ей прощаю! Смотри, на ус мотай.
– Усы не отросли покуда! Иль ты бреешься, Федь?! – Грязной добровольно озадачился чином третьяка, обретался на подхвате при поддружьях, и теперь встревал во всё вблизи жениха. Его жена, Манечка, была тут же где-то, среди боярынь, не слышимая и не особо видимая. Мимолётно Федьке удалось разглядеть её и признать довольно приятной наружно. Приглашали, разумеется, и Захара с супругой тоже, но та ехать до Москвы не решилась – сынку не было и полугода от роду, оставить побоялась, да к тому же, по всему, снова непраздна была. Это Захар только Арине Ивановне и Федьке сказал.
– Так пусть мотает, на что отросло!
