– Плут он знатный, да нам пока полезный. Скажи ему по случаю, что верно всё, и Старицкий уезд разделу подлежит, опричному, да того не говори, что со мною совет был. И шли его к Челядину505. Поглядим, каково тот распорядится.
Басманов кивнул.
– Ладно, подождём, чем шведы нам теперь ответят. А Магнус послушен нам, не верится, что умышляет своё… Машку Старицкую думаю ему сосватать, тогда уж точно от нас не уйдёт. Невеста-то познатнее его будет.
– Не маловата невеста? – Басманов кашлянул в кулак. – И то верно: пока суть да дело, как раз подрастёт до венца. А он и не умышляет, может, государь, да силёнок не имеет особо, и тянет время, нам тут кивая, что всё у него под надзором, а на деле катится сейчас, может, помимо его воли. Бог весть, что он от себя там Фредерику506 доносит. Отчего Фредерик с решением медлит, если расположен к нам так, как Магнус заверяет? И Висковатому будто бы лазутчик некий опять сообщает, что Магнус не в такой чести у брата, как нам представляет.
– Это потому он мне плешь проел, научая, как с кем раскланиваться? М?
Басманов неопределённо поднял бровь.
– А ты не знал, что ли? Твердить мне тут начал, что пользы ради следует мне с Магнусом лобызаться, братом признавать, а гордыню отринуть. Возношусь я перед ним больно! А не то обидеться может на нелюбезность, коварство затаить. Каково? Этак я и с Ходкевичем должен обниматься? Отчего же мне, царю Третьего Рима, заодно и к руке Папской не припасть?! Ниже они нас, и таковыми себя понимать должны! Что молчишь, Басманов? Сам же велишь мне слабины не давать ни в чём!
– Помилуй, государь, от слов своих не отказываюсь.
– Так что сказать-то хочешь.
– Магнус-Магнусом… Пока не поздно, надо бы нам, государь, с Эрихом507 накрепко договариваться. Знаю, и он не ровня тебе, да лучше худой мир. Авось, сторгуемся, назвавши меньшим братом? Потесним союзно Габсбургов в кои то веки. Самим одним нам до них не достать.
Иоанн сумрачно смотрел на шахматную партию, начатую ещё вчера.
– О чём задумался?
Он подошёл, стоя напротив царского кресла, глядя тоже на доску, где положение по-прежнему оставалось неизменным, а, между тем, прошёл обед, и час уединённого отдыха. И теперь Иоанн готовился пройти в малую палату принять Степанова, но всё медлил.
– Поди, думал, в Старицу зашлю?
Он наблюдал за рукой Иоанна, протянувшейся к ладье, взявшей твёрдо, поднявшей точёную ладью, и замершей. Поглаживая пальцами гладкость её зеленоватого бока, рука эта висела над полем бесстрастно ожидающих противников, не ведающих своей дальнейшей участи.
– Да уж и не знаю, чего бояться больше – дела неизвестного, в коем по уши увязнешь, или тут оставаться. Где меня изведут скорее?.. И так Басмановых ненавидят, – усмехнулся, и сокрушённо, и зло. Теперь и вовсе перекорёжит их! Но – верую в высшую мудрость твою, царь мой.
Иоанн кивнул, решившись, наконец, переставить ладью. И снова свёл брови, вздохнул, откинулся в кресле, долго молчал. Возле дверей раздался условный стук посоха в пол – дворецкий упреждал о приходе Степанова с бумагами. Федька выпрямился, отчаявшись разгадать итог таврельной битвы.
– Кликни спальников, одеваться… Со мной пойдёшь. Ненавидя тебя, меня ненавидят, теперь ещё больше станут, да только им меня не сломать! Пусть знают место своё. И мою волю.
В воскресенье, после молебна в Успенском, что отслужил сам митрополит Филипп, воротились во дворец, к трапезе. Заметно больше стало по городским посадам и, в особенности, близ Кремля стрелецких и казачьих дозорных караулов. К зиме, под Рождественские недели, подтягивались в Москву люди, всякие разные, поодиночке и кучками, торговцы, мастеровые, и бедноты бессчётно. Вся площадь у Кремля, что ни день, оказывалась запружена, и служило снаружи Покровского собора508, выходя с паперти, духовенство московское. В полдень выносились святые дары и раздавалась царская милостыня под колокольный звон, и в этот час прекращалась порка осуждённых, вопли их стихали, уступая место молитвенным возгласам толпы, и толкалось в ней множество потайных людей, и смотрело и слушало, что в народе творится… Расспрашивало, выведывало, вынюхивало, а уж царские сыскари дознавались, кто из праздного любопытства всюду нос суёт, а кто – из иной корысти. Служба эта была непростая, навыка большого в житейских делах и ловкости изрядной требовала, чутья острого, ума быстрого, чтоб из болтовни и уличных свар отделять пустяковое от опасного и подозрительного. И более всего тут обязан был соображать глава этих сыскарей, что перед самим государем ответ держит.
