«И вот заходят… А мы уж тут с Любой, и Катей, и Дарьей. Ой, Варенька, думалось, сердце так и выпрыгнет из души! До того мы все тут испереживались (Анна Романовна в особенности, конечно!)», – княжна Марья говорила без умолку, смотрела на подругу неотрывно, пытливо и вопрошающе, отчего-то не решаясь взять её за руку, как немедленно сделала бы прежде, а она точно застыла, с неизъяснимым затаённым восторгом внимая каждой мелочи из того, что не могла видеть сама… Как он кланяется на божницу, батюшке прежде всех, и молчит пока что, а потом – матушке, а потом ему подносят оловянную чашу, полную вина, и он молча выпивает всю, и опять молчит, но исподволь бабы с девками начинают благостно вздыхать и Богородицу благодарить. А он пустую чашу возвращает, и палец от дна отнимает. И ни единой капельки… А княгиня подносит ему яичницу на тарелке, и он чуть-чуть с краю отламывает и кушает, и пальцы, в перстнях все, о рушник утирает. И говорит своим голосом прекраснозвучным, так же проникновенно, как во храме: «Родители дорогие! Поклон вам за дочь, что в чести благородно воспитали!» – и земно кланяется, а после тесть его с колен подымает, а он тестя в левое плечо целует… И троекратно обнимаются, точно сын с отцом. И с матушкою троекратно лобызаются щека о щеку.
– На ложку, на плошку, на мялку, на прялку, на горшечные покрышки! На мыльце, на шильце, на кривое веретёнце! – дружка обходил гостей, те одаривали молодых. А свахи тотчас переписывали подробно… Ведь за год надо отдарить всем, никого не обидеть, не забыть, кто давал да сколько, но этим уж старшие домодержицы займутся.
Двигалось дело к завершению. А казалось – не сойти горе такой с места, не осилить переправы такой единым махом, как не пройти целой жизни за три короткие дня. Теперь только поняла она, как устала безумно. А ещё – как боится, не хочет неприятных толков за спиной после. То ли от княгини перешло на неё вечное опасение это, что люди скажут, да как посмотрят. То ли сколько сама наслушалась про чужие свадьбы и огрехи, большие и малые, и суды суровые за то, что минуло давным-давно, да не забылось.
– Побереги наше чадо! А чего не знает – поучи добром, – напоследок говорил князь Василий зятю. Княгиня Анна опять расплакалась, говорить не могла, только крестила их, стоявших об руку у порога в окружении провожающих и провожатых. – А ты, доченька, будь ему умною женой, и за добро добром всегда плати.
– Бог кротких любит, а жизнь – весёлых!
– А на сварливую бабёнку только кол в углу стоит!
Все рассмеялись, пошли наперебой сыпать прибаутками, и во благо, вовремя, а то прощание затянулось бы невесть на сколько, как и слёзы.
Песельницы выводили задушевно, напоследок выложившись со всем прилежанием, чтобы после получить самые завершающие вознаграждения за свои старания:
–Цвела, цвела верба,
Цвела, цвела верба,
с камля ды маку…
с камля ды макушки,
ды самай верхушки.
А Варинаа мати
венечык лама..
венечык ламала,
тежало вздыхала:
– Тяперь маи сени неметины бу…
Тяперь маи сталы
низастелины бу…
Тяперь маи госьти
нипривечены бу… дут…
Москва. Кремль.
Ноябрь 1566 года.
– «Князь Василий Тюфякин с сыновьями Михаилом и Василием, бьют челом великому князю и государю на том, чтоб отложил опалу и вернул бы их из Казанского края, как иных вернул, а за Ивана Тюфякина, что в Литву бежал по дурости, гнева государева убоявшись, на них бы не гневался, потому как не в ответе они за помрачение разуму его».
– Чем же им там не нравится? Уж и так, считай, управлять самим дал, по своему разумению, и наместничать, и землёй владеть.
– В земле и дело, государь, – отвечал Дмитрий Годунов, снова возвращаясь к чтению списка из Челобитного приказа, – об этом как раз пишут, что дачи496 не по поместному окладу выходят.
– Читай далее.
– «Воевода князь Григорий Булгаков всего де сто двадцать пять четвертей пашни получил да двенадцать – перелогу, тогда как поместный оклад его девятьсот четвертей; брату же его Петру писцы отделили вместо положенных по окладу тысячи четвертей доброй угожей земли сто тридцать».
– Писцы, значит, ошиблись?
– Просят тебя разрешить несправедливость такую, государь. Не верят, что ты намеренно унизил их в праве законном. Хоть и благодарят за испомещение обратно, просят управы на дьяков-стряпчих твоих.
Иоанн усмехнулся:
– Это они умно завернули. Шельмы! Исподволь меня несведущим выставляют, значит, а дьяков моих – самовластными распорядителями в царстве. И опять выходит – не хороша опричнина. Опять опричные – воры, а земские все честные. Как же! Однако же, и Басманов, что ни день, тем же мне пеняет… Ладно, далее давай.
