– И всё же, мужеское это дело. Это им забавы жестокие по душе… Что-то шумят на дворе, не слышишь? Не приехал ли кто?
Обе подошли к окну посмотреть, но там были только дворовые, отпустили собак порезвиться.
– Матушка, а что же, мы тут… всегда теперь жить будем?
– Не знаю, доченька, пока Федя просил меня тут побыть. Говорит, отлучаться ему от государя некогда, пока государь из Москвы никуда не собирается, и скоро в новый дворец переезд, а это дело хлопотное тоже. Алексей Данилыч – подавно, занят, забот несметно, а одних, пусть и с людьми своими, отпускать в дорогу зимой отказывается. Вот, глянь, какой зубик! Не иначе русалочка потеряла… – и свекровь показала ей речного «уродца», которому место было в отдельной ступке, в перетирку, для добавки мерцания к белилам. Такие белила княжне очень нравились, тем, что лицу придают несказанное свежее свечение. А на плоском блюде ещё много оставалось россыпью для разбора.
Копошение в мелком жемчуге, неспешный разговор, под свои мысли, своё ожидание, и неподдельное тепло от души, вместе с ней добычу речников перебирающей, и опасения, и тревоги неизвестного, так умело скрываемые за прибаутками и картинками другой жизни, убаюкали.
– А что к весне будет, Арина Ивановна? Отпустит государь Федю с нами в Елизарово?
– Смотри, какой пузатик! Не знаю… Но лучше бы нам там очутиться. И Настасья моя по своим томится. Хоть большие у неё все, с отцом не пропадут, а всё сердце не на месте, конечно. Ты, дочка, пока не думай ни о чём. Ой! Федя с отцом вот-вот воротятся… – она отложила всё, решительно вглядываясь в снежную синеву за окнами. – Надо ужинать накрывать! Ты распорядись на кухне, а я Петю упрежу.
Петя с верным дружком Терентием всё время проводил на общем дворе, куда княжна даже не заглядывала. Ну, почти. Коней гоняют, стреляют, ножи метают, саблями гремят, гогочут, ад кромешный. На кухне оказалось привычнее. Даже не спросив, откуда вдруг стало известно об этом скором возвращении, она загорелась, оживилась, сбегала на кухню и вспорхнула к себе, приказав девушкам переодевать себя в самое нарядное.
Загрохотали в ворота, перекличка прошла, заржали кони, и загремело сердце – приехали! Хотела выйти степенно, да ноги сами снесли вниз, на крыльцо. «Куда! Раздевши!..» – Арина Ивановна успела в сенях накинуть ей на плечи кунью шубку, быстро поданную Татьяной.
Увидевши её, Федька спрыгнул с седла, оставил коня попечению Арсения и взбежал по ступеням крыльца, не дожидаясь никого.
– Озябнешь! – обнял, уводя в тепло дома.
Так бы век пробыть, к груди его прижавшись… Сутки не был, а будто год. Пахнуло чуждым, громадным, дымной морозной свежестью, лошадьми, юфтью и железом, мокрым от тающего снега мехом, и – через это всё – им, его кожей, волосами, жаром неистовой красоты, кружащей голову. Но следом в сени уже входил воевода с Буслаевым. Оторвавшись от милого, княжна встала в горнице рядом с Ариной Ивановной, поджидая, пока они переобуются, сполоснут руки, зайдут, поклонятся красному углу, а после – раскланяются с ними, и, приняв из рук Арины Ивановны серебряный поднос, угостила с дороги свёкра и мужа чарочками сливовой наливки.
Наконец, угомонилось всё в доме. Улеглись каждый у себя.
– Поди, скажи Фёдору Алексеичу, спущусь к нему вскоре.
Таня ушла исполнять. Нюша завершила переодевание госпожи ко сну, подала большую узорчатую шаль и длинную, в пол, шёлковую соболью шубу, и чашку с толчёной в воде мелиссой. В ожидании Татьяны, чтоб как-то унять снедающее нетерпение и себя не выдать, встала перед Богородицей помолиться.
– Что долго так? Фонарь подай.
– Да не могла достучаться, Варвара Васильевна. Не сразу отворил Фёдор Алексеич.
– Ты чего мнёшься? Ну, выкладывай! Татьяна, не пугай меня…
– Да показалось мне, Варвара Васильевна, что он меня не вдруг услыхал, а когда войти разрешил, тоже не сразу различил, про что я толкую. Я ему: «Боярыня Варвара Васильевна спросить послала, угодно ли супругу принять её?512», а он смотрит словно бы мимо, и сам мрачный, печальный будто. Я ему опять повторяю… Очнулся, улыбнулся даже, велел сказать, что ожидает очень.
– Спасибо, Таня. Отдыхайте теперь! Не ждите меня, ложитесь, – взволнованная, она накинула на косы шаль, запахнулась в шубу, ноги в мягкие черевики без пятки, но на каблучке, сунула, прислушалась к тишине и шорохам дома, и стала спускаться на общую половину… У мужниной спальни взбодрилась, кивнула мгновенно поднявшемуся с лавки Арсению, подождала, пока он переберётся лечь подальше в сенях, с улыбкой толкнула тяжёлую дубовую дверь. Вошла, плотно притворила дверь за собой. Шаль будто сама сползла, опала к ногам и шуба. Пышная и почти прозрачная, в тонком кружеве, вышитая серебряными травами рубашка обнимала её белым облаком, золотисто-тёплым в свете фонаря, который она поставила на полку.
– Что это ты во тьме сидишь, Фёдор Алексеевич? Так-то жену поджидаешь?
