– А если тяжкая мера сия необходима? И прежние законы я своими заменяю не праздной забавы ради. Не нами сие придумано, задолго до нас другие вглядывались в грядущее с вопросом, как же возможно, при вечно изменчивом сущем, выстроить гармонию на земле. И кто я, чтобы спорить с Гераклитом, Анаксименом, Фалесом, кто я, чтобы Эмпедоклу не верить? Ты, может, Аристотелевой же «Метафизике» вторя, скажешь, что Борьба есть зло, а Любовь есть добро… Но разве всякая борьба богопротивна? И всякое ли непротивление – полезно и правильно? Только ты бьёшься молитвой, а я – мечом кесаря. И разве сражаюсь я за своё не любя же, не блага только ради? Илия-Пророк и Архангел Михаил, поражая беса громовой стрелой, иной раз задевают и человека. Но невиновному воздастся, а всех жалеть станешь – беса не избудешь, а потешишь! Есть ли я помазанник Божий, ответь? Потому я и есть – Закон! Верую в это. А усомнюсь даже на миг – и сейчас же должен сложить все титлы мои, и шапку Мономахову, и барму снять, и жезл с державою оставить, ибо не царь я тогда. Ответь же, не буду ли я первым предателем малодушным, отступившись так, невесть на кого бросив народ мой, наперёд видя и зная, что прахом пойдёт Царство последнее Православное, и все труды неподъёмные, все жертвы, предками нашими принесённые, всё это напрасным будет? Погибнет Русь! Если за миром изменчивым не успеет… Враги, сильные и алчные, растерзают снаружи, а беспечная глупая спесь – изнутри. И я – за то в полном ответе. Или ты не видишь этого?
– Нет, государь, не слагать венец тебе советую, и был бы я сам себя недостоин, помысливши такое. Но предвижу, к чему рьяность твоя привести может. Есть дыра, будет и прореха… Видится тебе верным путь единовластной воли. Казнью хочешь выучить всех разом этому новому миру… Ах, государь, как за тебя мне боязно, как тревожно! Легко на этом пути забыться, и не заметить, как белое с чёрным поменяются, справедливость будет попрана, и доблесть иссякнет даже в самых верных сердцах. Вот что ужасает! Сейчас это невидимо, но рассуди, разве выстоит правитель и его страна, если ближние служить ему станут только из страха, не из согласия? Хотел бы ты себе такого шаткого престола, ты, достойный настоящего поклонения? Не лучше ли твёрдо придержаться срединного пути?
– Срединного? А что ты таковым называешь?
– Тот, что в Писании изложен наукой управлять увещеваниями, к разуму и сердцу взывать, а не казнить и устрашать только. И Рим пал от своей ненасытности, и Александр Великий империи своей не уберёг, оттого, что тиранию выше милосердия ставил, так что даже Калисфен, первый из соратников, отвратился от него и безумным деспотом нарёк…
– «Писаний много, но не все они – истина». Помнишь ли старца Артемия? Писем его душеспасительных не забуду. И до чего его довёл путь увещевания. А всего-то пытался, душой чистой и речами благими, вразумить священство наше, указуя на потворство всюду ересям, на скаредность, стяжательство и духовное оскудение Церкви нашей… И что же? Сам под суд загремел, сам был в ереси обвинён самым гнусным образом, вот как доброе слово его в Синоде отозвалось. И вот ты мне о беззаконии моём толкуешь… А не ты ли сам первым осуждённого пожалел? Не ты ли, властью своей, из вашей Соловецкой ямы, из заточения в железах, бежать ему помог? Выходит, пошёл ты, Филипп, против закона и против всех, один. Как я сейчас! И за Артемия я тогда возлюбил тебя ещё более прежнего.
Митрополит молчал, и Иоанн, переведя вздох, продолжил спокойнее и тише:
