Он светло твёрдо улыбался в ответ, руки сами поднялись, так же легко, просто, свободно, как вспыхивающие предельной ясностью живые мысли, слагающиеся в слова, и легли на плечи изумлённого царя. А он ничуть не удивлялся, потому что это знание было в нём всегда, понятно, просто, как дыхание. Надо было только разрешить его себе. Мягко касаясь, пальцы гладили потемневшие, обострённые черты государя, разглаживая их, как утешают детей, отвлекая заботливой лаской от печали и страха.
– Что нас возносит, то и губит. Ты сам однажды так сказал, не помнишь? И надлежит нам вовремя отступить. Но вот – когда… Как угадать, что час пришёл смириться, признать, что каждый, все бессильны тут? В себя смотри. В нас – все ответы, только в нас самих.
Когда наступит… старость, и гордая твоя душа от мук устанет, тогда к смиренью прежнему ты кинешься в надежде унять страдания, покой найти, и тех, кого по праву ненавидел, кого с дороги царства ты убирал, невинными увидишь вдруг, в сравнении с собой – живым! Живым, хоть правым, а всё ж – виновным перед их тенями… И станешь горько по душе жалеть, её совсем пропащей почитая… И старцев снова звать святых к себе, и к Белу Озеру в объятья рваться… О, царь, ты бездну знаешь… Тщету видишь! Как мимолётны годы и деянья, а мир – чуть только оступиться иль ослабнуть тебе придётся – ринется опять всё в те же пропасти! От веку нам в проклятье положенные, видно… Мой прекрасный! Моей любовию к тебе кровавой, знаю, не осветишь ты дни, раскаяния полные.
– Ты жутко говоришь… Постой! А что Филипп?..
– Такой же одержимый, как ты. Ты хочешь знать, случилось ли согласье между вами? Полнейшее. Честны вы были оба, и это знаете. Тем будет тяжелее вам обоим. Ни ты, ни он не сможет отступиться, предать себя, свой долг, свою Голгофу.
– Так всё же сбудется… Голгофа?
– Неизбежно. Но не сейчас. Сейчас не сомневайся! Никто, запомни, не способен то неподъёмное поднять, никто другой не совершит твой Подвиг. Филиппа мученичество счастливым будет, как он всегда мечтал – за свет, за непорочность духа, и за Христа заветы пострадать… Тебе же суждено иное чудо – обречь себя на добровольный ад. Но милосерден Бог. Он видит всё. Надейся! Победишь. Бессмертным станешь.
– Федя?.. Это – ты? Кто говорит со мной?!
Теперь государь держал его лицо в ледяных железных ладонях.
Ряса растаяла, он стал голый, запнувшись за это «Федя», тут же вполне осознав себя, всю прежнюю одежду на себе, биение сердца, жар близкого дыхания царя. И смысл всего того, что только что наговорил ему. Он помнил. Помнил… Ничто никуда не девалось.
– Я, государь, твой Федька…
Но царь не очень будто верил, и всё смотрел в распахнутые его глаза, и не отпускал.
По счастью раздались быстрые шаги, снаружи застучала охрана. Кто-то домогался видеть государя, и он пришёл в себя, отсылая Федьку пойти и выяснить, что там такое…
До вечера время как-то пролетело, они более не вернулись к произошедшему. А на ночь Иоанн отпустил его от себя домой, не сказав больше ни слова об этом…
– Митрополит наш был?
– Был, – кивнул Федька, и закусил губу, ожидая обычного затем вопроса воеводы.
– Об чём толковали?
– Не знаю. Всех выпроводили.
– Но государь-то что говорит?
– Да всё то же. Занят был, не успели переговорить…
Светало почти. Первоначальная чёткость, с какой он снова и снова прогонял в себе каждое слово, звук, вспышки мысли и тени догадок, откровение, понимание, небывалое единение с обнажившейся на краткое время Иоанновой душой, уступали место полубреду. Он провалился в сон без сновидений.
Потянувшись, сладко постанывая, его разбудила княжна.
– Федя… Там все встают…
– К утрене, вроде, собирались вчера?
Она вздохнула, с сожалением стала потихоньку отделяться от его тепла, села в постели, нашаривая ногами черевики в волчьем меху на полу. Никуда не хотелось отсюда выбираться. Но, представив, что выйдет на люди, в полный храм, с ним об руку, окончательно проснулась, порывисто обняла его, подхватила шубу, шаль, завернулась во всё на ходу, спеша вернуться к себе, пока в сенях и на лестницах никого ещё не было.
У ворот, на припорошенном свежим снегом дворе, собрались.
– Пешком пройдёмся? Тут недалече.
Никто не возражал. Прогуляться по утренней свежести, всем вместе, наконец-то, без спешки вечной, приятно было. Взяли с собой, конечно, Арсения, Буслаевых, Настасью, ключницу и обеих теремных девиц княжны.
Указывая на всё ещё яркие на светлом небе звёзды, Петька дознавался, которая из них –Полынь, и очень досадовал, что никакая. Отказывался также принимать, что и Вифлеемской тоже не будет.
– Хоть бы что-нибудь, такое, чудесное! Ничего ведь нету…
– Петька! Ты же львов никогда не видал! Хочешь, после, с нами до Кремля скататься? До зверинца государева? А хотите, все поедем? Что, боитесь, что ли? Они во рву ходят, не достанут.
Петька в восторге сбил чинное шествие, обнял брата и пошёл с ним рядом, но скоро опять пристроился позади них с княжной – улица узковата оказалась.
– А мантикоры там есть?
– Нет. Их, может, вообще не бывает!
