– А разве я не держусь его, пути срединного, да так, как мало кто может?! Увещевать, а не казнить? Рассуди, Владыко, чистосердечно! Разве не прощал я беспрестанно тех, кто отрекался от меня, крестных клятв верности, от земли нашей? Не давал им милосердного права покаяться? А мне от них не в пример зла лютого досталось… Фёдор и Василий Воронцовы, князь Иван Кубенский отняты у меня были, и до сих пор жгуче каюсь, что не смог тогда воспротивиться боярскому суду над ними, такому же бесчестному. На казнь их согласие дал515. А как было не дать, когда все опять – против меня. Я же знал, убивают их нарочно, не было их измены, а самые ближние они мне были, опора моя, отрада единственная тогда… Молюсь за души их непрестанно. Тогда победили меня. Смертью Шуйского мне пеняют! Я удавить приказал, собаками затравил! А они меня, конечно, сразу и послушались, и отговорить не попытались, вот же ведь как! Не сами ли они случая ждали и с ним расправиться? Сказать по правде, скота сего я б сам удавил, за все обиды и унижения свои… И это стерпел. А после, после, вспомни! Шуйский Иван из войска в Литву бежал! Тетерин, Пронский, Фуников – бегали, пойманы были. И прощены! Не просто прощены – чинами пожалованы, а Фуников – наместником в Стародубе стал, такое вот моё им жестокосердие вышло. Иван Бельский дважды, дважды бегал, и опять прощён. От страха спасались, так говорят? От какого, когда и шла речь только уступки принять, порядка ради общего, и суды свои в вотчинах поумерить, но не по нраву им пришёлся мой Указ. Гагарин, Саракозин, Пухов – не вняв ничему, бежали удачно… И Колычёв, родич твой, отче, помнишь ли? Вижу, помнишь… Разве роду Колычёвых чиню я притеснения? Нет, в почёте они и при своих правах проживают. А ведь и они не вдруг решили крест сыну моему целовать, когда мнил я себя уже покойником… Это ли не семена милосердия настоящего?
Два вздоха слились в один, долгий и тяжёлый. Федька в своём тайном укрытии прижался спиной к стене, закрыл глаза, стараясь не издать ни шороха в наставшей звенящей тишине.
– О милости твердишь. А меня казнишь, мне отказываешь в праве прорастить мои семена. Златоуст, между тем, советует нам через века мудростью вечных, что и плевела не надо рвать сразу, и то, что кажется на первый взгляд злом, послужит добру.
– По-твоему, слеп я, государь? Поспешно сужу?
– Обуховы ,Конковы, Клобуковы, Макаровы, Новосельские, Михалковы, Скрипицыны, Уполовниковы, Сусловы… несть им числа. Все, запрет мой обойдя, скрытно вотчинные земли заложили, и неспроста же скрытно – тщатся обезопаситься от моих «беззаконий», как видно, тоже. Монастырские книги по вкладам этим опричные мои дьяки чуть не силой вырывают, а какое право они имеют от меня таить такое? Завтра окажется, что подо мною одна Слобода земли, а всё прочее – монастырское владение, неприкосновенное, и не с чего мне, государю, больше ни посоху, ни подати, ни землепашцев иметь? Как с этим быть, без борьбы, без пресекания, без ссоры, ответь? А ты за ними повторяешь, на что нам опричнина?! Им-то не нужна, им приволье прежнее любо! И плевать им с колокольни, что царство на клочки рвётся, что потонет оно вскоре, со всем их добром, сто раз перезаложенным… В том, что созидаю через неисчислимые препоны, спасение теперь. Но иные, бездумно на солнце глядя, лишь черноту видят, ослеплённые непосильным блеском его. Ибо свет истины неразличим для простого глаза.
– И всё же твердят: царь одной рукой даёт, другой – отбирает. Одой – милует, другой – карает.
– Пусть твердят. Знаю! Беру там, где не клал, и собираю, где не рассыпал. Так змеиными языками раздвоенными глаголет клевета, и милосердие не спасает от ненависти этой. Но не своекорыстных глупцов, Апостола Павла почитаю: «Видимое временно, а невидимое вечно». И также сказано: кому суждено спастись – тот спасётся, а кому суждено погибнуть – погибнет. Пусть же Бог и меня судит со всеми, но сейчас Он вручил мне правило ладьи сей. Чужого не ищу. Своё забираю!
Виссарион Никитский, Плифен, Геннадий Схоларий беседовали неспешно, без недавней горячности, устами царя и его патриарха, и это уже не было спором, где один обвинял, другой – защищался. Было что-то безнадежное теперь в голосах обоих, а великие мужи, учением которых виртуозно, точно обоюдоострыми мечами, в бескровном поединке блистали их слова, казались ожившими свидетелями, безмолвно стоявшими вокруг.
– Не имеющий мудрости – гибнет. А безумного убивает гнев. А заблуждающегося убивает рвение… Я верю, Всевышний не оставит тебя, государь, и ты совладаешь и с гневом, и с рвением. Но одной твоей мудрости мало. Надеюсь, новые твои советники надёжны.
