– Да так всё, отче мой, но нам некогда окольным путём идти. Времени нет, опасаюсь… Сказано, если падёт последнее Богохранимое государство, настанет скончание мира. В лето семитысячное последнее зрите, сде есть конец. Зде страх, зде скорбь, и век восьмой настал516. Нет времени нам более, по грехам отвечать приходит срок… Тебе, Владыко, страшиться нечего. Ты душу в чистоте соблюл…
– С тобою скорблю, государь. Воистину, великая участь твоя, и страшная. Но и по себе скорблю тоже… Все грешны, все, потому что – люди.
Молчание длилось так долго, что Федька не выдержал, переступил на бесчувственных от напряжения ногах, почти не ощутив одервеневшего тела, полностью поглощённого вниманием.
– Благодарю на том, Вадыко. Найдётся меж нами посредник, чтобы возложить руку на нас обоих? Подобно тому, как дан был мудрейший Боэций в утешение всем, кто прежде не мог примирить в себе Платона и Аристотеля517, и лишь он сумел показать не их рознь, а необходимое единство…
– Благослови тебя, Господь, великий государь. Молю Бога ежечасно о благоволении тебе!
Шаги митрополита двинулись к выходу, но Иоанн, уже вроде бы простившись, окликнул его:
– Да! О родиче вашем, Челядине. Известно стало нам, что жена его, Мария, ещё два года тому отписала родовое гнездо Челядиных Новоспассому монастырю. И село Богородское тоже… А на днях ещё добавила, два села в Бежецком Верхе. Подпись на грамоте самого Челядина, правда. Жена неграмотна, якобы, вот за неё и расписался…
– Государь…
– А я и не ведаю. А выходит, и честный конюший отчего-то меня ещё тогда страшиться стал, вот ведь. К чему бы?
– Государь… Не излишне ли твоё подозрение? Не напрасно ли терзаешь себя?
– Дай то Бог. Но ты уж от себя передай ему, Владыко, что рад я буду забыть об этом, также, как забыть бы хотел самовольство его на воеводстве в Юрьеве-Ливонском. Пол беды, что без нашего ведома перемирие с литовцами объявил. Худо, что десять дней новость сию при себе держал. А я-то опять ни сном ни духом, что мы с Литвой дружим, не воюем518… И теперь вот тоже постеснялся доложить. Пустяки, конечно! Но упреди его от промашки подобной впредь поберечься. Я бы сам упредил, да как бы он ещё больше не испугался.
Митрополита проводили. Двери закрыты. Тихо стало.
Федька только сейчас понял, что застыл весь, и устал безмерно. Что весь холодный и взмокший стоит, и всё боится шелохнуться. И не представляет, что будет дальше.
Через вечность раздался негромкий стук по дереву, там, откуда он попадал в тайный ход, и он начал, за стену придерживаясь, пробираться к выходу.
Свет ударил в глаза, он проморгался, отдышался. Осмотрелся в покое, как будто видел его впервые.
Иоанн обошёл его медленно, пытливо всматриваясь, ничего не спрашивая. Федька провёл рукавом по занывшему лбу, борясь с противной слабостью, с болезненным желанием исчезнуть. Иоанн же прервал разглядывание его, отошёл к окну, тяжело опираясь о посох.
– На что Бог дал страдальцу свет?! Смерть – и та недосягаема как упокоение, и многих спасая, себя спасти не могу. Всё слышал?
– Всё, – голос хрипловато сорвался. Он кашлянул.
– Что скажешь?
Ужас почти мгновенно смял его, кромсая отвратительным бессилием, чётким осознанием своего полного ничтожества и неспособности хоть что-то вразумительное выдавить, настолько это виделось нелепым… Сразу сотня самоуничижительных отговорок смешалась в нём в одну кошмарную серую студенистую кучу. Он явно ощутил необратимое падение куда-то, обрыв, и бессознательно почти, судорожно нашаривал в себе хоть какую-то мелочь, чтобы схватиться. И вдруг звон крови в ушах затопил его, в голове стало пусто, свежо, светло, отстранённо, и он в подробностях увидел себя в ложе некого овражного ручья, узнал – Велесов, и перестал быть собой. Он-тот, оторопевший, немой и совершенно потерянный, остался стоять на ковре посреди покоя, и молчать. Но он-другой шагнул к задумчивому до мрачности государю, ничего не боясь, ничего о себе не зная и не помня, кроме осязания длинной чёрной простой монашеской рясы на теле, подпоясанной пеньковой верёвкой. Босые ноги ступали по густому ворсу, ноздри трепетали, ловя приятный запах воска, трав, парчи, кожи книжных переплётов и ладана. Иоанн обернулся – и оторопело замер, оказавшись лицом к лицу с этим новым-ним.
Кто-то заговорил сперва в его голове, и тут же – его горлом, языком, голосом.
– Я знаю, что ты желаешь слышать. Что ты – велик, и будешь назван Великим Царём. И что ты – прав, и чутьё не подводит тебя, а время – не ждёт. Так и есть… Но, Царь мой, также прав во всём и тот, кто мог бы быть с тобой одним целым. Он и есть – одно с тобой: ты строишь то, чего до тебя здесь никогда не было, а он мечтает о том, чего здесь никогда не будет. Вы оба на пути подвига, и оба обречены страданию, величие и смысл которого недоступны простому смертному.
– Как ты сказал? Оба обречены?
