Меншиков окаменел — дела обстояли именно так, как спокойно говорил ему казак, полностью уверенный в конечной победе. И это напугало «светлейшего» — в который раз в голове появилась мысль, что его «мин херц» проиграл в противостоянии с сыном еще до генеральной баталии — слишком многие ненавидели царя Петра, и сейчас его противники получили знамя, вокруг которого и сплотились. Патриарх с церковью анафеме предали Петра, а такое проклятие на всех сторонников перейдет, и их будет ожидать истребление, причем семьи не пожалеют.
Александр Данилович прикинул — конечно, выпускать генералов с Шереметевым из плена очень не хотелось, но своя жизнь намного дороже, перережь он им всем горло собственной рукою. Но все его существо яростно протестовало против такого ультиматума, он предпочел бы, чтобы с ним иначе договаривались,
— А тебе в чем корысть, атаман, что так печешься?
— Генеральский чин обещан! Да награда мне и казакам — десять тысяч рублей за
— Да живы они, связанных комары сейчас едят, кровососы проклятые, — Меншиков хлопнул комара, что уселся на его щеку. Быстро произвел подсчеты и решил выложить свои доводы.
— Неплохо, и генералом стать, и восемнадцать тысяч рублей золотишком получить! Но ежели бы я их в плен в Звенигороде не взял, досюда не довел, то и тебе, Федор Владимирович награды бы не было. Так что как не крути, но то моя награда, пусть не полностью, но две трети точно!
От слов «светлейшего» атаман подскочил на месте, и сколько не заговорил, а зашипел рассерженно:
— Креста на тебе нет! Тебя ведь живого с гвардейцами отпущу, а ты с меня же денег за это требуешь?!
— А как иначе — я ведь тоже трудился, шкурой своей рисковал. Да и заметь — живыми всех взял, никто не изувечен. Ладно, если по справедливости, то половина награды моя, а половина твоя — и отдам всех людей царевича.
— По рукам, — неожиданно быстро произнес Шидловский, и, шагнув вперед, протянул руку. Но Меньшиков ухмыльнулся, он неожиданно понял, почему так быстро согласился атаман.
— Не лови меня на слове! Под людьми царевича я понимал ему верных генералов и фельдмаршала, но трое на сторону царя Петра перешли…
— Не, мы так не договоримся — всех отдай, что царю Алексею присягали, и не важно, что потом его предали. Так они вначале и твоему Петру изменили. Впрочем, согласен с тем, что две трети награды ты можешь получить, а треть казакам — от своей трети откажусь в твою пользу. Хотя ведь по твоей милости меня всего имущества лишили, а оно ведь тебе отошло!
Меншиков задумался — он прекрасно понимал всю сложность ситуации, и рисковать своей жизнью ради трех «каинов» совсем не хотел. Причем, их ничто не спасет — Петр казнит предателей, не простит отступничества, и Алексей их не пожалеет. Так что хоть сову об пенек, хоть пеньком по сове, все равно перья в стороны полетят!
— Я не могу не отметить ваше старание, подполковник, и то, что вы торопились прибыть сюда. Отдохните ночь, а утром возвращайтесь и передайте генералу Балку, что я надеюсь на него в предстоящем сражении, и не могу не отметить его честную службу российской державе. Пусть будет уверен в моем полном благорасположении. И если ему удастся остановить корпус Голицына, то все достойные получат производство в следующий чин и кавалерство в ордене святого Александра Невского. Ступайте.
Взмахом руки Алексей отпустил склонившегося перед ним Виллима Монса, несостоявшегося в этом моменте истории любовника императрицы, супруги «папеньки». Стрелецкий кафтан подполковника пропитался пылью насквозь, дни стояли жаркие, все же по григорианскому календарю уже закончилась первая декада мая.
«А ведь старший Балк своего младшего братца готов был укокошить, только дорога для его шурина оказалась дальняя, не успел прирезать родственничка — события завертелись ранним утром, а уже ночь наступила. Резко действовал, да и не задним числом оформил — гонца сразу же арестовали и князю-кесарю с потрохами выдали. А письмецо его сюда привезли, дабы оно свидетельством измены послужило.
Да, расчет имеется — лучше непутевого братца сдать, чем род погубить и карьеру подрезать на взлете. А так заветный чин генерал-аншефа совсем рядом, остановит „папашу“ с его гвардией, и один шаг до фельдмаршала останется. Все же хоть и обрусели Балки, но немецкая прагматичность чувствуется, впрочем, как и Монсов».
