— Не надо, поздно уже. Всем скопом ненадежных драгун собери, и на караул возле пленников выстави. А с надежными служивыми в арьергарде будешь — левее с ними заберешь, когда реку переходить будешь. И за пленниками пригляда не дай держать — выбери коня со шведом, и еще с каким пленником, на твое усмотрение, они мешать смотреть будут.
— Понял, Александр Данилович, — поручик хитровато прищурил глаза. — А кого забрать прикажешь?
— Петру Алексеевичу все равно кого на кол усадить рядом со шведом — с того прока нет, как со свиньи шерсти. Токмо не фельдмаршала или старого князя, любого возьми, нам перед царем отчитаться надобно будет. Да вот еще — возьми сие, это задаток.
Меншиков нащупал в кармане взятые у Шереметьева два перстня — отыскал нужный, слишком хорошо он знал его, у самого был подобный. Сунул в ладонь поручика, пальцы того мгновенно сжались как пасть у щуки. Однако «светлейший» успел заметить вспыхнувший огонек алчности в глазах, и только сейчас уверился в том, что дело выгорит.
— Позже тысячу червонцев получишь, вот тебе в заклад еще перстенек, — Меншиков стянул с собственного пальца третий перстень фельдмаршала, который надел минуту назад. — Как деньги получишь, то мне отдашь — он для меня ценен…
— Не буду брать, я ведь верю, ваша светлость…
— Забери! Вот так спокойнее — мало что в бою выйдет, ведь шальную пулю получить запросто можно, а так моя судьба спокойна будет. Да, вот еще дело какое — у тебя три генерала, те самые перебежчики. Улови момент, и двоих по голове огрей несильно — пусть на берегу полежат в беспамятстве, рядышком, пока их черкасы не найдут. Мыслю, царевич такому от нас подарку обрадован будет зело.
— Сделаю, ваша светлость. А кого прикажите?
— Да князей, а вот немчика Балка оставь, и выведи — от тебя и от меня подозрение царское отвести надобно. А так все просто — в ночном бою вырвались из окружения через врага многочисленного, и не виноваты, что многих в той схватке потеряли. Ты только по уму все соверши — сам левее иди, их правее направь, а в середке лошади с теми, кого увезти надо. Остальное не твоя забота, там само собой пойдет.
— А что с преображенцами, они ведь с караульными бдят?
— Так черкасы их в бою убьют, али изменники драгуны зарежут, какая тебе разница будет? В ночном бою десятки потеряем, так что двое еще падут — невелика потеря, теряют больше иногда!
— Понял, Александр Данилович, все спроворим, как нужно.
— Вот и хорошо, раз такие дела пошли, нам с тобой свой интерес блюсти надобно. Держись меня — в полковники выведу, графом станешь! Да и поместье получишь — деревеньку дам, мне верные люди нужны.
— Век тебе служить буду, ваша светлость!
— Так и служи этой ночью. Давай, людишек своих расставляй, а мне гвардейцев в атаку поднимать надо. Прорываться станем!
Меншиков пошел к мерцающим углям прогоревших кострищ, на губах заиграла зловещая улыбка, когда он прошептал:
— Как хорошо, что жадных дураков хватает…
— Кажись, государь, битвы не будет. Белые тряпки с редутов вывесили, хорошо видно, князь Михайло Голицын протянул царю подзорную трубу, и Петр Алексеевич припал к ней правым глазом, удовлетворенно хмыкнул, затем негромко пробормотал:
— Значит, дописался младший Балк старшему братцу, зело хорошо. Живота их не лишу за измену, но со службы пинком выбью! В Сибири век свой доживать станут, злыдни!
— А куда им деваться было, как и всем немцам кукуйским, — Голицын усмехнулся. — Враз бы слободу огнем пожгли и всех ее жителей перебили. И патриарх бы одобрил сие начинание. Ведь еще Адриан, как мне помнится, прямо на Боярской Думе тебе предлагал весь Кукуй выжечь, в геенну огненную превратить. Судный день тем провести, чтобы соблазнов бесовских с иноземных земель идущих, у нас не было. Ну и дурни!
— Прав ты тут, Мишка, — Петр всегда обращался к генерал-поручику по имени, ибо был он одним из первых его «потешных» барабанщиков, и сторонником реформ на европейский манер, которых среди родовитых аристократов было не так много. А тут по роду из Гедеминовичей, к доводам которых царь был вынужден прислушиваться. Отчего князя Василия Васильевича, сестрицы Соньки полюбовничка, не то, что не казнил, даже кнутом не выдрал для острастки. Отправил только в ссылку, далекий Пинежский Волок, где он не так давно и помер.
— На патриарх мне за все ответит, каин он и иуда! А ведь Стефашку местоблюстителем поставил, доверие к нему имел, а он вон как со мной поступил, лиходей и отступник.
— Ничего, государь Петр Алексеевич, разберемся со всеми. Токмо осторожность блюсти надобно — Москва тот еще град, до сих пор по старым укладам живет и стрелецким духом пропитан. И Стефан Яворский в нем влияние большое имеет…
— А я его на место нашего кира Ианикиты поставлю, архиепископом Прешбурхским и патриархом всего Кокуя, в колпаке шутовском скакать у меня будет, — Петр ощерился, и Голицын отвел взгляд, прекрасно понимая, что эти слова отнюдь не шутка.
