— А как же, государь. Ты победишь, а, значит, те, кто сейчас Петра держится, отодвинуты будут. И тебя убить будут стараться всеми способами. Учти — даже если ты своего «папеньку», как ты любишь говорить, «порешишь», то всего полдела свершено будет. Не важно, от кого его «шишечка» — даже если Виллим Монс принародно на себя укажет, многие сочтут его слова поклепом. И его руку примут, встав оружно. А ведь есть еще сестрицы Анна и Лизка — их права могут и к зятьям перейти, если замуж выдадут. И что плохо — не умрут все сразу, подозрение будет при всех дворах иноземных большое, на тебя подозрение пасть может.
— А оно надо?! Нет, пусть живут — детей убивать против нраву моего. А вот изгнать надобно в земли заморские. Потребуется, так напишу цезарю австрийскому, и куплю для них графство там, или герцогство — но потребую от всех, чтоб отказную грамоту отписали. А там и содержание могу назначить, не очень большое, чтобы не жировали.
— Это верное решение, государь — не все, что можно сделать, нужно совершать. Изгнание действенно, когда опоры нет в заморских странах. А твой альянс с цезарцами или королем свейским большие проблемы для многих вызвать может. Но «политик» тебе, государь, Толстой лучше разъяснит, он его знает, пройдоха старый.
— Что прохвост, то верно.
— Он тебе поневоле предан как пес — это не отцовское, а теткино для тебя наследство. Клеврет он Софьин. Тебе верен также стольник Ванька Змеев, брат которого генералом царя Федора был. Да будь жив князь Василий Васильевич, генерал Григорий Косагов — они твою руку бы приняли твердо. Но да ладно — детки их с племянниками уже за тебя пошли. Отец твой, как царем стал, их подальше отодвинул, иноземцами все заполонил.
— Дабы наемники токмо ему верны были?!
— А как иначе — после его повелений многие бояре прокляли тот день, когда за него пошли. Дети боярские, поместья как вотчины получив, наоборот — горой за Петра стоят. Верность ему хранить до последнего будут. Хотя многие, особенно московские дворяне и жильцы уже на тебя смотрят как на государя, и в полки твои перешли охотно. Про «черный люд» и не говорю — обещаниям твоим верят и нужду перетерпят.
— А ежели меня убьют или отравят?!
— И думать не смей! Но скажу прямо — за твои права биться насмерть будем. За деток твоих патриарх и все боярство встанет стеной — царя Петра никто не послушает, ибо мы знаем твердо — он никому живота не даст, всех казням предаст немилосердным. Все — кончилось его правление, убьем «подменыша», если сбежать не успеет!
— Понятно. Спасибо тебе, Иван Федорович, — Алексей приобнял Ромодановского за плечи.
— Не токмо за себя стараюсь, государь. Царица твоя Екатерина Иоанновна третий день вкушать ничего не может, тошнит ее сильно. Лекари мыслят, что государыня не праздна ходит.
— Прекрасно, — Алексей искренне обрадовался и сдавил тестя в объятиях, тот даже закряхтел, обрадованный не меньше монарха. — Теперь дело главное совершить надобно — войско Петра одолеть!
— С Божьей помощью все превозможем, великий государь. Сила у нас изрядная собрана, вдвое больше чем у супротивника. Все полки подошли, отдохнули, и в бой рвутся!
— Нет, я не Александр Македонский, буду зрителем — никогда не нужно лезть туда, где ничего толком не понимаешь. Так что буду потихоньку учиться, внимая людям знающим.
В подзорную трубу были хорошо видны происходящие на огромном пространстве события. Собственные войска Алексей видел хорошо — за линией укреплений виднелись построения стрелецких полков — тонкие «брусочки» батальонов, один другому «дышит» в затылок. За инфантерией строилась немногочисленная регулярная кавалерия — по три-четыре эскадрона также вытягивались в линию, причем по размерам она не уступала пехоте, ведь лошадь занимает все-таки намного больше места, чем человек.
Армия Шереметева занимала первую линию, здесь была большая масса войск. Левый фланг состоял из корпуса генерал-аншефа Балка, примерно девять тысяч обстрелянных и испытанных солдат, восемь полков стрельцов по тысяче солдат и офицеров, и два конных полка, вдвое меньших по численности — в каждом всего по три эскадрона вместо пяти.
В центре стояли шведы — шесть батальонов и дюжина эскадронов, всего до семи тысяч вчерашних пленных, взявших снова в руки оружие. За ними группировались резервы из двух полков украинской ланд-милиции — две с половиной тысячи солдат, отдохнувших после долгого марша. Всеми войсками командовал генерал Левенгаупт — швед был на диво спокоен, и полностью уверен в своих солдатах, словно не было катастрофического поражения под Полтавой.
Шведы шли в битву хмурыми, их настроения не улучшила даже выдача жалования. Зато выдачу порции хлебного вина встретили с одобрением. Но эти десять тысяч служивых внушали надежду, что отобьют любую атаку, даже петровских гвардейцев.
Правый фланг развернутой армии составляли полнокровные Коломенский и Измайловский полки. Каждый в две тысячи стрельцов, хорошо обученных и вооруженных, состоявшие из москвичей, что немаловажно — биться должны в полную силу, настроены решительно.
