— Прибыли посланцы от калмыцкого хана, с ними три сотни всадников. Старый Аюка признает твою власть, и готов, если крымские татары али другие твои враги выступят супротив тебя, отправить против них десять тысяч войска. И обещает не нападать впредь на земли донских казаков, с которыми заключил мир.
— Пусть прибудут сюда, — коротко ответил Алексей, новости его обрадовали. Про воинственных калмыков он узнал многое — у них имелась самая натуральная панцирная конница, на манер польских «крылатых гусар», наводящая ужас на соседние народы. И ходили они походами не только на Кубань и крымских татар, но вплоть до Яика гоняли ногаев и всячески разоряли их стойбища. Оказывается, что весь северный Прикаспий от Волги до Яика был их вотчиной, и на эти земли они не только притязали, но норовили полностью освоить.
— Да, вот еще, — Алексей посмотрел на Гагарина. — Князь, тебе ведь показали усадьбу, где Петр предложил провести встречу?
— Да, государь, но я ее хорошо знаю. Бывал в ней прежде по службе с «потешными», как и многие.
— Вот и хорошо. Мыслю, что ловушка это подготовленная. Западня! А посему возьми эскадрон лейб-казаков моих, и тщательно там все просмотри — может быть там подземный ход или тайное убежище откопано. Меншикова задумка это, нутром чую! Да и в Лавре, чувствую, подвох ждет — не просто же ее местом для переговоров предложили. Пусть генерал Айгустов туда солдат отправит и все изучит, а если были посланцы от «подменыша», то их под строгий караул взять.
— Исполню, государь, — Гагарин наклонил голову, глаза его сверкнули. Приказ этот Алексей отдал по наитию — словно все время держала его, какая то нить из будущих времен, мешала ему в этом времени быть самим собой. И поневоле пришла мысль:
«В моем времени, если узнали, что я против царя Петра бунт учинил, то ногами бы в грязь втоптали. Это ведь преступление против такого „великого императора“ мятежи учинять и кровь его солдат лить. Хотя тут же со спокойствием пишут, как оный царь то же Булавинское восстание усмирял, или Астраханский бунт. Типа — народ должен был спокойно сносить все издевательство и полностью принести себя в кровавую ритуальную жертву будущему величию империи.
Вот только бы им ответить после раздумий на два простых вопроса — а какова цена империи, которую народ заплатил за ее создание и существование в течение веков?! И что дала эта самая империя русскому народу за два века?! В благах, грамотности, быту, нравственности?!
А может быть, просто накопился праведный гнев, что прорвался в семнадцатом году, и страна захлебнулась в кровавой гражданской войне. И состоялась та самая победа русского бунта, который поэт окрестил „бессмысленным и беспощадным“?!
Что ж — если Петр действительно не желает соблюдать любые соглашения, то держит увесистый камень за пазухой. Засада там будет, схрон или потайная комната. И вообще… Я ведь ему не сын, по крайней мере, ментально. А ведь это меняет очень многое — если меня планируют подло убить, то я обязан расплатится подобной монетой. Именно обязан — тогда не погибнут многие тысячи людей. Как один политик предлагал действовать без слюнтяйства, считая, что принципиальность к врагу проявлять нельзя и необходимо обойтись без всякого чистоплюйства.
И тогда я стану самым настоящим царем, и перестану отличаться от этих людей, что прольют чужую и собственную кровь без всяких моральных терзаний. Ведь политическая необходимость и целесообразность того требуют, а я все белые перчатки ношу. Буду таким как все… И в этом мире одной сволочью станет больше!»
Странно, но приняв это решение, Алексею стало легко, будто с души свалился камень…
— Сороки, мин херц, везде трещали, а у усадебки в роще даже птички не летали, тишина да благолепие, вот тут я и заподозрил неладное. Слишком уж благостно, такое всегда настораживает.
Меншиков говорил в своей привычной манере, рассказывая, нет, не об успехе, полном провале попытки заманить царевича Алексея в наспех подготовленную западню. Однако обостренным чутьем фельдмаршал чувствовал, что Петр Алексеевич не рассчитывал на успех сего предприятия, ибо надо было полным идиотом быть, чтобы мятежный сын согласился в сложившийся ситуации на переговоры. Но Алексей выразил на то полное свое одобрение, вот и пришлось Данилычу приниматься за это предприятие.
— Даже казацких разъездов не было, так, один-два десятка черкасов то там, то тут появлялись, но что интересно, в окрестностях, к той рощице вообще не подъезжали ближе, чем на пару верст.
— Хм, заманивали тебя, Алексашка, как есть завлекали, — Петр хмыкнул, глаза его сверкнули и царь усмехнулся. Меншиков своего венценосного друга и повелителя за более чем три десятка лет изучил как облупленного. И видел, что тот сейчас был недоволен не провалом миссии, а чем-то другим, пока для него непонятным. Но к нему напрямую относившимся, ибо монарх зело раздраженным был.
