А он вот где: нагнулся над своим радиоприемником, из которого радио «Лондон» сообщает о резне в Аддис-Абебе. А еще он вот где: присел на корточки в облаках дыма и криках, готовясь дать отпор наступающему врагу. Он одновременно и там, в его горящем городе, пробирается между разрушенных домов и массовых захоронений, оставленных этими мясниками. В Бате, в своем доме, который называется Фейрфилд, император Хайле Селассие не нуждается в помощи, чтобы вообразить уничтоженные огнем хижины и здания, деревья, расщепленные бомбами, поля теффа и сорго, отравленные и выжженные газовыми пара́ми. Но он никак не может представить себе, что итальянцы делают с человеческими существами, с его народом, его подданными, с детьми поколения, рожденного, чтобы поднять его страну. Вскоре его императрица, его дети и его советники соберутся вокруг этого радиоприемника, будут наклонять к нему головы и слушать, словно их тела могут впитать каждую шипящую подробность. Но он, император, Джан Хой, Хайле Селассие, Тэфэри Мэконнын, хочет одного: встать и перебраться в другое место, пересечь океан и войти в свой порт, пробраться по нагорьям и рассказать людям, что он вернулся, чтобы сражаться. А он вместо этого сидит здесь, где нет солнца, где все, что дышит, выживает в тени.
Подготовка Минима набирает ход: Кидане учит его стоять и сидеть, ходить и поворачиваться. Он прижимает локти Минима к бокам, выставляет его ладони вперед и соединяет большие и указательные пальцы, чтобы получалось некое подобие треугольника. Астер внимательно наблюдает, вносит поправки, кланяется Миниму и ждет его сигнала — разрешения поднять голову. Вместе супруги поддерживают его подбородок, оттягивают назад плечи, пресекают его взгляды украдкой назад — на Хирут. Они контролируют его улыбки, учат его правильным манерам обращения с молодыми подданными и ранеными солдатами, снова и снова напоминают ему, как нужно вести себя с солдатами, крестьянами, со знатью.
Вы наш отец, говорят они ему. Страна полна вашими детьми. Вы — солнце, и мы живем в свете вашей благодати. Не забывайте этого, не приуменьшайте себя. Вы должны быть нашей единственной надеждой.
Он начинает ходить прямее, делать более размеренные и ровные шаги. Он расправляет плечи, поднимает подбородок, учится моргать так, будто всегда стоял под палящим солнцем. Миним теперь просыпается по утрам и с важным видом ждет, когда Хирут принесет ему кофе. Он поворачивает голову, когда она приближается, и кивком доводит до нее свое одобрение. Они начинают двигаться вместе: один — на поводке безмолвных указаний другого, второй — следуя малозаметным условным знакам первого, показывающим, в каком направлении они должны двигаться. Им не требуется никаких слов для взаимопонимания, никаких звуков, чтобы дать понять, чего желает тот, кто впереди, от того, кто его охраняет.
По мере поступления сообщений о новых репрессиях и телах, оставленных разлагаться на итальянских виселицах, Хирут и остальные мужчины и женщины перебираются выше в горы, тренируются по ночам. Они кидают ножи на бегу, целясь врагу в горло. Хирут держит в руках свою винтовку, скача на лошади Кидане. Она закидывает за спину руку с копьем, когда Адуя несется по полю, а когда Аклилу бросается к ней, чтобы сбросить на землю, она выкидывает ногу с ювелирной точностью рядом с его челюстью, отчего он удивленно вскрикивает. Они продолжают заниматься ночь за ночью, ночь за ночью, пока Хирут не чувствует, что страх отпустил ее. Рутина притупляет страх. Она настолько привыкает к упражнениям по метанию ножа с разворота, что иногда ловит себя на повторении правильных движений и при свете дня: когда собирает топливо для костра, когда идет за водой, когда подает кофе и приносит императору еду. Ее тело приспосабливается к новым требованиям, ее ум обучается новой преданности, и происходит это почти естественным образом, и в конечном счете ей уже ничего не стоит представить фигуру врага, которая спотыкается на бегу и падает на землю. Она новая и незапятнанная, она не боится крови и не знает страха. Она представляет себе лицо Кидане, освещенное лучом света в темноте. Она воображает его в плену у сотни изворотливых теней. Она взвешивает нож в умелой руке, слыша его мольбы об освобождении. Она всаживает нож по кривой в его горло, а когда он поднимается благодаря чуду, благодаря ее неточности в броске, благодаря недостаточной силе, Хирут, отбросив колебания, вонзает нож еще, и еще, и еще, горя жаждой идеальной мести.
