Вдали бомба взрывает горизонт, врываясь в надвигающуюся ночь. Когда группа, несущая Тарику, проходит мимо нее к пещере Сеифу и Марты, Хирут поворачивается назад к раненому, которого перевязывала. Она должна закончить с этой раной, прежде чем присоединится к ним. Она пытается противостоять накатывающей волне головокружения. Она накладывает свежие бинты, глотая воздух, чтобы прогнать грызущий ее голод. Изнеможение отупляет ее, и она, закончив, плетется к скорбящим, обнимает Марту за плечи. Она произносит короткую молитву о Тарику, потом отпускает Марту назад — в объятия Сеифу, а потом направляется к своей кровати, чтобы поспать и затем снова взяться за работу.
Хирут резко просыпается, чувствуя прикосновение к плечу, потом руку у себя на спине.
Потом его голос: Маленькая, вставай.
Кидане тащит ее, наконец ей не остается иного выбора — только встать. Хирут тянется к своей Вуджигре, но он отталкивает винтовку ногой. Он накрывает ее рот рукой и шепчет ей в ухо: я тебе не сделаю ничего плохого. Не шуми, Хирут. Не шуми, закрой свой рот. Закрой его.
И вот почему она плетется в лес безмолвная и с пустыми руками. Он быстрым шагом идет впереди, держит ее за руку, тащит за собой, сворачивает в одну сторону, в другую, швыряет ее на землю, когда она изо всех сил пытается вырваться. Она ничего не видит сквозь эту темную путаницу, сквозь эти кусты, сквозь листья, бьющие ее по лицу. Он останавливается, только когда они оказываются перед грудой листьев, и тогда поворачивает ее и прижимает к себе в объятии.
Маленькая, говорит он. Тебя трясет. Чего ты боишься?
Она не может говорить. Слова не имеют веса, нет языка достаточно крепкого, чтобы спасти ее. Она ничего не может сделать.
Я не сделаю тебе ничего плохого.
Он нажимает ей на плечи, давление все усиливается, пока не подгибаются ее колени, она теперь вынуждена сидеть на земле и смотреть на него.
Все в порядке. Его голос повисает в этом колодце кошмара. Все в порядке, прекрати плакать, все хорошо. Он становится перед ней на колени, берет за руки. Видишь, я же не делаю тебе ничего плохого? Он целует ее запястья, потом упирается ей в плечи, пока она не падает навзничь, после чего он взгромождается на нее.
Ее платье вздернуто выше бедер. Его дыхание учащается. Сова выворачивает шею в другую сторону, чтобы не видеть их. А потом она не слышит ни одного звука, который убедил бы ее в том, что она жива. Вот почему она смотрит на его окаменевшие черты и открывает рот: потому что больше ей делать нечего, больше ей ничего не остается. Даже речь бежала, освободилась от нее. У нее не осталось ни тела, ни сердца, ни языка, ни дыхания. Только огонь, бурлящий внутри, дрожащий, как сжатый кулак, бьющийся ей в горло, ползущий в ее голову, вытягивающийся в ней так, что прошлого не остается. Будущего не остается. Нет времени вне этого места. И вот почему Хирут берет в руки его лицо: чтоб держать что-нибудь, не принадлежащее ей. Чтобы развернуть что-нибудь в свою сторону. Вот почему она сильнее сжимает его лицо ладонями и впивается ногтями в его голову.
Он замирает и говорит: Назови мое имя, скажи мне мое имя, произнеси его.
Хирут, лишившаяся слов, вместо этого пытается нырнуть в волну безразличия. Она делает это потому, что он не оставляет ей ни выбора, ни шанса, ни надежды, ни выхода, а еще потому, что у нее никогда не будет верных слов, чтобы проложить себе путь прочь из этого мгновения. И поскольку сказать ей просто нечего, никаких слов не осталось, Хирут открывает рот. Поначалу это издевка над самой собой, над своей пустотой, но потом ее рот раскрывается шире сам по себе, из глубины горла в ее голову поднимается пузырь. А потом она зевает. Это одновременно нелепо и роскошно. Шок и потрясение. Это кулак, раскрывающийся и расширяющийся в ее теле, долгое, протяжное дыхание, опаленное и выкованное ненавистью.
Он охает, словно оступившись. Словно он вдруг сломался и теперь сгибается пополам. Словно этот открытый рот и пузырь воздуха начали убивать его. Хирут видит его удивление, видит, как оно оставляет след в его глазах. Он так перепуган, что его нижняя челюсть отвисает, а дыхание прекращается, и пока все, что он может сделать, — только охнуть еще раз. Хирут в недоумении моргает и щурится. Она вытягивает губы, готовит их, потом медленно открывает рот и видит, как его передергивает, словно от отвращения. Она закрывает рот, потом снова открывает: это заряженная винтовка, которой она машет перед ним.
Перестань, говорит он, смущение коробит его лицо. Он закрывает глаза, но слишком поздно. Он уже обмякает.
Она ослабляет челюсть и снова открывает рот. Он теряет твердость, выходит из нее, но не может найти способа разъединиться с ней. Он оказался в ловушке собственной страсти, которая привязывает его к ней, в капкане временного стыда удивления.
Она делает глубокий вдох, выгибает шею назад, она скрывает свое изумление тем, насколько послушно ее тело, как оно строго выполняет любую команду.
Хватит, говорит он, но это слабый приказ, неуверенный в себе.
