Даже почти год спустя после того дня, когда он впервые увидел ее в офицерском клубе в Асмаре и решил, что готов потратить любые деньги, чтоб купить ее время, он все еще теряет голову, видя ее, это сияние коричневого и золотого, играющее на ее коже. Он хочет опустить глаза, словно не видит ничего особенного, словно злится, словно она не стоит перед ним нагая, а ее стройное тело не выбрито до последнего волоска, если не считать волос на голове. Он должен вести себя умно и отказывать ей, пока она не скажет, что остается. Он понимает, что́ она делает, но он уже много недель, много месяцев не смотрел на других женщин — только на нее. Он избегал местных борделей и отказывался от услуг итальянских проституток, присланных из Рима. Он отворачивался от безупречных и оглушительных эфиопок, эритреек, сомалиек, суданок и египтянок в офицерских клубах между Массавой и Аддис-Абебой. Он ждал Фифи, потому что нет никого, подобного ей, нет никого, кто вел бы себя так, словно она не предоставляет услугу, а оказывает любезность. Нет никого, кто сидел бы всю ночь и говорил с ним на итальянском, равным его собственному. Ни одна другая женщина не осмеливается спорить о деталях оплаты так, словно она на дипломатических переговорах. И в то же время за этим лицом, за этими линиями, за этими гибкими мышцами есть еще и острый ум, который скрывает больше, чем показывает.
Она говорит на своем языке, сообщает ему что-то на свой ласковый лад, и ее голос напоминает песню. Он пытается ловить те слова, которые успел узнать, изучая амхарский. Он слышит только одно: «дом»,
Ты куда-то уплыл, говорит она, улыбаясь. Она рисует крохотные кружочки на его затылке, потом опускает руку, чтобы помассировать чувствительные места у основания его черепа.
Воздействие моментальное и сильное: он чувствует, как напряжение покидает его, вихрем выходит из его головы, вытягивая за собой все мысли, кроме мыслей о женщине перед ним. Он соскальзывает на колени, проводит руками по ее талии. Он заводит руки ей за спину, чтобы прощупать ямочки на ее пояснице, потом обхватывает ее ягодицы. Он медленно заводит руку между ее ног, потом вводит в нее палец. Он поддается иллюзии, будто эта женщина стоит в середине его ладони, в его власти. Он поднимает взгляд. Ее голова откинута назад, из ее горла доносятся тихие стоны.
Один из моих людей будет всегда сопровождать тебя, говорит он. Ты нужна мне здесь.
Он закрывает глаза и воображает, как она ведет его в Аддис-Абебу, показывает на горизонт, предупреждает о знаках приближающейся атаки. Он воображает, что она лежит под ним, выдает ему коды и секреты, делает это так, чтобы ее слова были понятны только ему. Он воображает, как они поднимаются по ступеням в Риме, в Венеции, в Брешии, в Калабрии под восторженные крики толпы. Он воображает вспышки камер, микрофоны, кинохроники с его портретами. Она трется о него, принимает его все глубже, голова у него кружится, он впадает в исступление. Вскоре он перейдет в состояние оцепенелой эйфории, он не воспринимает ничего, кроме звука ее голоса, называющего ее имя, он готов ко всему, включая атаку.
Он берет себя в руки, прогоняет туман из головы. Ты остаешься со мной, говорит он. Он резко встает на ноги, нажимает ей на плечи, он делает это грубее, чем нужно.
Она падает на колени перед ним с удивленным вскриком. Он хватает ее за волосы, притягивает ее лицо к своему животу, потом еще ниже, чувствует ее губы, ее тепло. И входя в ее рот, он чувствует этот восторг, знакомый прилив воли, могущества и силы, принадлежащих ему. Он не в силах остановиться, он отдается наслаждению, его охватывают трепет, восторг и экстаз, наконец ноги перестают его держать, он падает на кровать, увлекая ее за собой, они двигаются вместе.
Хирут возится с одним из раненых, когда лагерь погружается в тишину. Она поворачивается. Сеифу, Аклилу и Хаилу поднимаются по склону холма со своей ужасной ношей. Рядом с Сеифу идет Марта, прижимает руку Тарику к своему животу. Все согнуты грузом скорби и усталости. И когда Кидане и Астер бросаются к ним, настаивая на том, чтобы заменить родителей, Хирут ставит свою корзинку, готовясь помочь и пытаясь преодолеть собственную усталость. Она работала без перерыва — ухаживала за ранеными в отсутствие Хаилу. Она не спала две ночи, бинтуя раненых и замешивая порошки. Она присутствовала при последних вздохах тех, кто был слишком испуган и не мог отпустить ее руку. Она поддерживала тех, кто не мог выносить мучительную боль своих ран. Все это начисто лишило ее каких-либо эмоций, погрузило в яму изнурительной усталости. Но ничто из этого не подготовило ее к встрече с безутешной матерью, прижимающей к своему чреву мертвую руку.
