Она встает, разворачивается и выходит, ее движения тщательны, неохотны. Она говорит с женщиной куда как более нежным голосом, чем он когда-либо слышал от нее прежде.
Старшая женщина отвечает ей вопросом, тон у нее ровный, с ноткой неодобрения.
Фифи улыбается и кивает, потом говорит «да» по-амхарски с типичной эфиопской модуляцией, отчего это слово становится меньше похожим на слово, а больше — на резкий вдох.
Кухарка тяжело поднимается на ноги и уходит. Теперь Фифи становится перед ним, усталость снова оттягивает вниз ее рот, ее руки, сжатые в кулаки, висят по бокам.
У тебя твои телохранители, у меня — она, говорит Фифи.
Даже без карандаша и помады ее красота излучает сияние, но за этими прекрасными глазами — мысли, которые она тщательно скрывает. Он воображает их сотнями, тысячами, все эти летучие клочки информации, которые могли бы помочь ему разгадать разум местных.
Не думаю, что от нее может быть много проку. Карло закидывает назад голову и смеется. Как, ты говоришь, ее зовут? К тому же здесь ничего не происходит без моего ведома, добавляет он. Я могу обеспечить твою безопасность. Он ложится на кушетку, закладывает руки под голову. Слабый свет пробивается через полотно, заблудшая звезда, думает он, или пробившийся луч луны, но никак не вражеский сигнал к атаке.
Она просит, чтобы ее называли просто кухаркой, говорит Фифи. Она проводит рукой по лицу, задерживает пальцы на щеке, выглядывая наружу. Он видел этот жест у многих местных женщин, этакая недолгая пауза перед измученным вздохом.
Я не понимаю.
Il cuoco, говорит Фифи. Кухарка. Я понимаю, это странно. Она говорит, что ее похитили ребенком, заставили работать на одну семью. Она не пожелала назвать им свое имя. Так что она просто кухарка.
Тебя зовут Фавен, а теперь ты Фифи, говорит он. Каждую вторую официантку в Эритрее и Эфиопии зовут Мими. Что такое с твоим народом и их именами?
Я не могу оставаться здесь, Карло, после того, что ты сделал. Она стоит между его ног, ленивая натренированная улыбка стирает заботу из ее глаз. Она ногой откидывает в сторону его ботинки и наклоняется к нему. Целует кончик его носа, потом прижимает свои мягкие губы к его. Они будут атаковать, я в этом не сомневаюсь.
Ты остаешься, говорит он, обхватывая ее за талию и прижимая лицо к ее животу. Я обеспечу твою безопасность. Я предоставлю тебе лучшего телохранителя, какого ты выберешь сама.
И, кстати, этот бесполезный закон говорит, что я отправлюсь в тюрьму, если нас поймают. Не ты. Только итальянские мужчины. Он усмехается. Ты в безопасности. Я приставлю к тебе десять ascari, чтобы охраняли тебя.
Она издает короткий, быстрый смешок. Ascari? Кого именно? Твоего верного Ибрагима?
Он заглядывает ей в лицо. Он сделает то, что я ему скажу.
Она снова наклоняет свою голову к его, и он чувствует в ее дыхании коричный запах чая, который она любит пить. Я уезжаю, повторяет она. Она устремляет взгляд на пятно близ ее ноги, ее рот обретает те самые недовольные очертания, которые были у него, когда она вошла сюда. Одна ее рука — в волосах, рассеянно расплетает концы косичек. Молчание тянется и начинает досаждать им, притягивает его ближе к ней. Я не могу здесь оставаться, говорит она.
Может быть, все дело в том, как она сутулится, уходит в себя, сидя рядом с ним на кушетке. Или в беспорядке, в котором пребывают ее косички. А может быть, в том, как она скрещивает руки, кладет ладони себе на плечи, словно ей стало холодно и страшно одновременно. А может, дело в странной яркой луне, лучи которой проникают через ткань палатки, делая всю обстановку внутри видимой для ночи. Карло не может объяснить, что заставляет его обнять ее и снова прижать к себе. Он не склонен к таким проявлениям нежности, но он делает это автоматически, управляемый одним только этим жестом. Он не знает, что скажет, если она попросит его объяснить теплое чувство, растущее в его груди, когда она кладет голову ему на плечо, потом переносит свое лицо вплотную к его, щека к щеке, ее жар переходит на его лицо и обосновывается в центре его головы, и у него не остается никаких воспоминаний о других ночах до этой.
Она встает, отходит от него на шаг, снимает с себя платье через голову, роняет рядом с собой. Она делает это молча, словно они пришли к пониманию. Словно он точно знает, что делать, когда женщина, которая только что отказывалась подчиняться ему, снимает с себя платье и стоит недвижно, словно изящное дерево, укорененное в тихих водах. Карло берет ее платье и прижимает к груди. Он вдыхает ее запах, грубовато-едкий, с оттенком парфюма, и его желудок закручивается узлом. И только тогда он поднимает глаза.
